Архангел - Роберт Харрис

Клеенка открылась — листы рассыпались.

На первой странице — ничего.

На второй — фотография, аккуратно вырезанная из журнала и наклеенная посередине. Группа молоденьких девушек в спортивной форме — трусы и майки — марширует, неся портрет Сталина и глядя прямо перед собой. Судя по всему, шли они по Красной площади. Под фотографией подпись: «Комсомольский отряд № 2 из Архангельской области демонстрирует свое мастерство! В первом ряду, слева направо: И. Примакова, А. Сафонова, Д. Меркулова, К. Тиль, М. Арсеньева...» На молодом лице А. Сафоновой стоял крошечный красный крестик.

Келсо взял тетрадь в руки и подул на нее, чтобы отделить вторую страницу от третьей. Его пальцы внутри перчаток вспотели. Он казался себе до нелепости неловким, точно пытался в рыцарских перчатках вдеть нитку в иголку.

На третьей странице что-то было написано бледным карандашом.

О'Брайен дотронулся до плеча Келсо, напоминая, что он должен говорить.

— Это не почерк Сталина, я в этом уверен... Похоже, кто-то писал о нем... — Келсо поднес тетрадь ближе к лампе. — «Он стоит отдельно от остальных, высоко на верху Мавзолея Ленина. Рука его поднята в приветствии. Он улыбается. Мы проходим перед ним. Его взгляд падает на нас, как луч солнца. Он смотрит прямо на меня. Его сила пронзает меня. Вокруг нас все люди принимаются громко аплодировать». Следующий кусок размазан. Потом написано: «Великий Сталин будет жить вечно!»

14

Великий Сталин будет жить вечно!

12. 5. 51. Наша фотография в «Огоньке»! Мария прибежала после первой лекции, чтобы мне показать. Мне не нравится, как я выгляжу, и М. ругает меня за тщеславие. (Она все время говорит, что я слишком много думаю о своей красоте: это не годится для кандидата в члены партии. Она может такое говорить — ведь она выглядит как танк!) Все утро товарищи подходят с поздравлениями. На какое-то время забыто даже обычное недомогание. Я так счастлива...

5. 6. 51. Сегодня жаркий и солнечный день. Вода в Двине кажется золотой. Я возвращаюсь домой из института. Папа дома — он пришел гораздо раньше обычного, и вид у него сосредоточенный. Мама, как всегда, держится строго. С ними незнакомец — товарищ из Москвы, из Центрального Комитета! Я его не боюсь. Я же знаю, что ничего дурного не совершила.

И незнакомец улыбается. Он маленький, но приятный. Несмотря на жару, он в шляпе и кожаном пальто. Фамилия этого незнакомца, по-моему, Мехлис. Он говорит, что после тщательного изучения меня отобрали для выполнения специальных обязанностей при высоком партийном руководстве. По соображениям безопасности он не может сказать больше. Если я согласна, мне предстоит поехать в Москву и пробыть там год, возможно, два. А потом я могу вернуться в Архангельск и продолжить учебу. Он говорит, что придет завтра утром за ответом, но я даю ответ сейчас, от всего сердца: да! Но поскольку мне девятнадцать лет, ему нужно разрешение родителей. Ох, папа, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста! Папа глубоко тронут происходящим. Он выходит с товарищем Мехлисом в сад и возвращается с торжественным видом. Если я так хочу и если такова воля партии, он не станет мне препятствовать. Мама явно гордится мной.

Значит — в Москву, во второй раз в жизни!

Я знаю, в этом Его рука.

Я так счастлива, до смерти счастлива...

10. 6. 51. Мама проводила меня на вокзал. Папа остался дома. Я расцеловала ее в обе щеки. Прощаясь с нею, прощаюсь с детством. Вагоны переполнены. Поезд трогается. Люди бегут по платформе, а мама стоит на месте и быстро исчезает из виду. Мы переезжаем через реку. Я одна. Бедная я, бедная! К тому же это самое неудачное время для путешествия. Но у меня есть одежда, немного еды, парочка книг и этот дневник, куда я буду записывать свои мысли, — он и будет моим другом. Мы едем на юг сначала через лес, потом по тундре. Сквозь деревья огнем горит красный закат. Исакогорка. Обозерская. Я описала все, что было, а больше писать не могу, так как ничего не вижу.

11. 6. 51. Понедельник, утро. На рассвете появляется город Вожега. Пассажиры выходят из вагонов, чтобы поразмяться, а я остаюсь. Из коридора пахнет дымком. Мужчина, сидящий напротив, наблюдает за тем, как я пишу, хотя делает вид, будто дремлет. Он явно слюбопытством разглядывает меня. Если бы только он знал! Но до Москвы еще одиннадцать часов. Как может один человек управлять такой страной? Как может такая страна существовать без такого человека?

Коноша. Харовская. Названия на карте становятся реальностью.

Вологда. Данилов. Ярославль. Мне что-то стало страшно. Дом остался так далеко. В прошлый раз нас было двадцать — глупых, смешливых девчонок. Ох, папа! Александров.

Мы уже подъехали к окраинам Москвы. Весь поезд заволновался. Жилые кварталы и заводы тянутся вширь и вдаль, совсем как тундра. Жаркое дыхание металла и дыма. Июньское солнце гораздо теплее здесь, чем дома. Я снова волнуюсь.

4. 30. Ярославский вокзал! А дальше что?

Позже. Поезд останавливается, мужчина, сидевший напротив и всю дорогу наблюдавший за мной, наклоняется ко мне. «Анна Михайловна Сафонова?» От удивления я на миг теряю дар речи. Да, это я. «С приездом в Москву. Прошу вас следовать за мной». Он в кожаном пальто, таком же, как у товарища Мехлиса. Он несет мой чемодан по платформе к выходу из вокзала на Комсомольскую площадь. Там ждет машина с шофером. Мы довольно долго едем. По крайней мере час. Я не знаю куда. Мне кажется, мы пересекли город и снова выехали из него. Едем по шоссе, которое приводит к березовой роще. Там высокий забор, и солдаты проверяют наши документы. Мы еще немного едем. Другой забор. А потом дом в большом саду.

(Мама, дом такой скромный! Всего два этажа. Твое доброе большевистское сердце порадовалось бы такой простоте!)

Меня проводят за дом, в крыло для прислуги, соединенное с основным домом длинным переходом. На кухне сидит женщина. Седая, почти старуха. И добрая. Она называет меня «деточка». А ее зовут Валечка Истомина. Меня ждет скромная еда: холодное мясо с хлебом, маринованная селедка, квас. Она наблюдаетза мной. (Здесь все наблюдают за всеми: так странно — в любую минуту поднимаешь глаза и видишь, что на тебя смотрят.) Время от времени заходят охранники. Они неразговорчивы, но когда говорят, слова произносят, как грузины. Один спрашивает: «Ну, Валечка, в каком настроении был сегодня утром Хозяин?», но Валечка лишь шикает на него и кивает мне.