Дальше самых далеких звезд - Михаил Ахманов

– Да, сьон. Сейчас, сьон.

Пальцы Десмонда коснулись сенсорной клавиатуры. В отсеке снова повисла тишина.

– Выпей вина, – сказал Вастар. – Ты прошел по Дому Памяти, увидел, что нас ждет, и душа твоя пришла в смятение. Так всегда бывает… я знаю… Тебе нужно успокоиться.

Калеб помотал головой.

– Я спокоен. Я и прежде видел всякие ужасы – живьем, не на картинах… Великие Галактики! Видел такое, что у любого моча посинеет от страха и отсохнет язык!

Он и правда видел многое, но наблюдать гибель мира и целой расы ему еще не приходилось.

Вастар усмехнулся.

– Кажется, твой путь с южных островов был долгим, и страшное встречалось на каждом шагу… Но все же выпей вина. Это не повредит.

Глаза говорящего с предками походили на два темных омута, и Калеб вдруг ощутил, что должен подчиниться их велению. Его рука сама потянулась к чаше, пальцы обхватили ее, вино смочило горло. Он выпил до дна. Глотал гулко, быстро и жадно. Потом, все еще не выпуская чашу, огляделся.

Покой, куда его привел Лабат и куда они с Вастаром возвратились после осмотра Дома Памяти, был небольшим и уютным: бронзовые светильники на стенах, лавки с мягкими подушками, низкий столик и ниша у двери – там поблескивали гладкими боками амфоры с вином и стояла полная фруктов корзинка. Ни изваяний, ни мозаичных картин или иных украшений… За широким окном раскинулась площадь, огромная и по-прежнему пустая. Солнечные лучи золотили вершину обелиска, его тень сместилась на четверть окружности и стала совсем короткой. Полдень, подумал Охотник и перевел взгляд на лицо Вастара. Оно казалось неподвижным, будто вырубленным из камня, и только залетевший в окно ветерок шевелил темные с проседью пряди.

– Ты показываешь эти ужасы всем, кто обитает в Парао? – спросил Калеб. – Чтобы они знали грядущее и приготовились к нему?

– Так быть-есть, – прозвучало в ответ.

– Неблагодарная работа. Очень неприятная!

– Они смотрят, и дух их нисходит в Яму, – произнес Вастар. – Но потом я дарю им утешение.

– Вот такое? – Калеб потянулся к кувшину и налил себе вина.

– Нет. Вино они могут выпить в своем доме. Выпить, съесть рыбу и плоды и тем укрепить свое сердце. Я дарю им иное утешение – позволяю говорить с предками, и тогда они понимают, что ничего не кончилось, ничего не завершилось. Птица умирает, но остается гнездо и в нем – птенцы. Немного, но так быть-есть.

Внезапно вождь вытянул длинную руку и прикоснулся к виску Калеба. Его ладонь была теплой, легкой и сухой. Висок кольнуло, точно слабые электрические импульсы проникли сквозь кожу в мозг Охотника. Он хотел отстраниться, но не смог этого сделать.

– Хочешь побеседовать с моими предками? – Голос Калеба звучал едва слышно, истома сковала члены, но он не пытался бороться и не тревожился – охотничий инстинкт подсказывал, что зла ему не причинят. – Не получится, нет, не получится, чародей… они далеко… так далеко, что ты и представить не можешь…

– Предки всегда с нами, – промолвил Вастар, поглаживая пальцами висок Охотника. – Мы носим их в себе, и как бы далеко ты ни очутился, Калеб с южного острова, твои предки будут с тобой. Я их вижу… женщины… очень много разных женщин… а мужчины такие же, как ты, с короткими шеями и руками… сильные мужи, сильные и безжалостные… – Теперь Вастар шептал тихо, будто в забытьи, прикрыв глаза пергаментными веками. – Удивительные лица… волос на головах мало, зато растут вокруг губ… крепкие телом воины… прежде плавали по соленым водам, плавали и сражались, но с течением лет… долгих, долгих лет…

Он вздрогнул и смолк. Веки вождя поднялись, он отнял ладонь от виска Калеба и теперь смотрел на него в упор, будто потрясенный картинами былого. Или настоящего?..

Вастар придвинулся ближе, и Охотник заметил, что лоб его покрыт испариной и в уголках рта пролегли лучики тонких морщин. Вероятно, общение с предками Калеба Эриксона потребовало много сил, и удивляться этому не приходилось – все они были людьми суровыми и не слишком разговорчивыми.

– Где быть-есть твой остров и твое гнездо? – тихо произнес Вастар. – В небесах, где кружатся звезды? Я видел… видел твоих предков… не тех далеких воинов, других… они уже не странствуют по морям, их корабли плывут в пустоте… в великой и безмерной пустоте…

Калеб повел плечами. Истома, сковавшая его мышцы, растаяла, сменившись привычной остротою чувств. Он отхлебнул вина, прищурился и молвил:

– Если желаешь, я расскажу про свое гнездо. Но сначала – что поведали тебе мои предки?

– Мне – ничего. Через меня они говорят с тобой, Калеб из великой пустоты. Я видел их, я их слышал, но были они немногословны.

– Но что-то же сказали?

– Да. Храни, что имеешь.

– И это все?

– Все, Калеб, сын Рагнара, внук Херлуфа. Разве тебе этого мало?

«И правда, добрался ведь до предков! – подумал Калеб. – Мудрый старец! Мудрый и очень искусный! Брату Хакко до него как черепахе до солнца!»

Он покосился на площадь за окном. Тень от каменного столба начала расти – полдень миновал. Острый конец тени протянулся к вратам, выходившим к одной из восточных улиц.

– Скоро в Парао Ульфи появятся другие люди, подобные мне, – молвил Калеб, прерывая тишину. – Трое мужчин и женщина… Они спустятся с неба на летающей лодке. Хочется верить, что у них… у нас… не будет неприятностей.

– Не будет, – произнес Вастар. – Но в Дни Безумия вам лучше отослать слуг и не спускаться со своего утеса.

– Рассказать, зачем мы прилетели?

– Не нужно. Я знаю. Сартак поведал мне об этом.

– Сартак?

– Мой родич. Говорящий с предками из речного гнезда.

Калеб, пораженный, уставился на вождя. Видения кровавой схватки мелькали перед ним, он слышал звон и лязг клинков, топот наступающей пехоты, жуткий рев буа и вопли умирающих. На миг ему почудилось, что дым погребальных костров затмил солнце.

– Твой родич – один из вождей Окатро Куао?

– Так быть-есть.

– Но это же ваши враги! Вы бились с ними! Вы резали их воинов, а они не щадили ваших! Я был там и видел!

– Видел, но не понял, – отозвался Вастар. – Мы не враждуем с Окатро Куао. Не враждуем с Уан Бо, Ирим Лаа Туан и другими гнездами, но в Пору Заката битвы неизбежны. Они позволяют уничтожить самых яростных и отдалить Дни Безумия. – Усмешка мелькнула на его губах, но казался он невеселым. – То, что ты видел, было дружеской услугой между гнездами – ведь лучше погибнуть быстро, умереть от меча и копья, чем превратиться в толпу безумцев. Смерть в битве почетна.

Действительно так, решил Калеб. Теперь перед ним всплыли картины из галерей этого огромного дворца, но он постарался забыть о них – по крайней мере, на время. Эти видения не повергали его в ужас, но были столь же горькими, как память о товарищах, погибших в болотах Пьяной Топи.

– Дружеская услуга… – повторил он. – Теперь я понимаю… Но позволь спросить о людях, прилетевших в речное гнездо. Их убили, но почему? Сартак об этом говорил?

– Да. Они попытались войти в Пещеры и были растерзаны. Не смогли принять неизбежное, то, что ждет наш мир… Так сказал мой родич. – Вождь глядел на Калеба со странным выражением жалости и грусти. – Вы, люди с небес, прилетели к нам в плохие времена. Я не имею власти над вами и не могу указывать… Желаете, останьтесь здесь, но лучше бы вам вернуться обратно.

Вастар поднялся. В своем хитоне из темной ткани он походил на изваяние, на одну из сотен статуй, заполнявших галереи. Но их лица искажали ярость, страх, безумие, а старый вождь был спокоен. Спокоен, как человек, примирившийся с судьбой.

– Теперь иди, Калеб, сын Рагнара. Иди и помни, что сказали предки. У нас есть лишь то, что мы боимся потерять – женщина, друг и собственная жизнь… И потому храни, что имеешь.

Он вернулся голодным и слишком усталым, чтобы сразу говорить с Аригато. Велел подать еду в сад, уселся на циновке под деревьями и принялся за жареную рыбу и лепешки, запивая их темным густым вином. Вино было не хуже, чем у Вастара.

Служили ему Ситра и Фейла. Ситра подливала Калебу вина и сладко улыбалась – должно быть, предвкушая ночь любви и будущие радости. Фейла молча таскала с кухни лепешки и рыбу. Эта угрюмая женщина казалась погруженной в вечную печаль, и теперь, побывав в Доме Памяти, Охотник знал, что основания к этому были. Фейла выглядела молодой или, как и другие борги, не старой, но шрам на щеке, у левого уха, сильно ее уродовал. Рана зажила, но Калеб, понимавший толк в таких вещах, мог поклясться, что нанесли ее дубинкой с шипами, месяцев пять-шесть назад.

Он ел, стараясь не смотреть на Ситру, да и на Фейлу тоже. При взгляде на них вспоминалась одна из картин – возможно, самая выразительная: нагая девушка с искаженным мукой лицом в пасти какой-то хищной твари. Тварь изображалась без подробностей, клыки и выкаченные глаза, а вот девицу нарисовали так, что в дрожь бросало. Она была очень похожа на Дайану Кхан.