Час Самайна - Сергей Пономаренко

— Устала, нет сил начинать жить заново. Именно начинать. Если начну, тогда уже не страшно. Я себя знаю. Чего захочу — добьюсь. Но не знаю, чего хочу!

—Захоти жить. Влюбись, наконец. Ведь у тебя был Лев, так вроде его зовут?

— Мы расстались. Он далеко, с семьей.

— Неужели на Есенине свет сошелся клином? Только он и никто другой?

—Ты меня не понимаешь, Женя. Дело не в том, что я люблю  Есенина до сих пор, а в том, что со своим главным капиталом— беззаветностью и бескорыстием — я оказалась банкротом. Вместо радости — лишь сожаление о напрасно растраченных силах, сознание, что это никому не нужно. Да и не знаю, стоил ли Сергей того богатства, которое я так безрассудно ему дари­ла. Я думала, ему нужен друг, а не собутыльник. Человек, который ничего не требует в ответ. Думала, Есенин умеет ценить это. Даже не предполагала, что из-за этого Сергей, напротив, перестанет считаться со мной. Верила, что для него есть вещи ценнее ночлежек, вина и гонораров. А теперь усомнилась. Трез­вый — не заходит, забывает. Напьется — сейчас же... С ночев­кой. В чем же дело? Или у пьяного чувство просыпается? Или оттого, что Толстая ему противна? У пьяного нет сил ехать к ней, а ночевать где-нибудь надо... А обо мне он просто не задумы­вается. И я больше не могу терпеть. Я ведь не хуже его. Если раньше я думала, что передаю ему то ценное, что есть во мне, поэтому была снисходительной и кроткой, то сейчас дорожу собственным спокойствием больше, чем его. Я думала, что он хороший, но жизнь показала, что нет ни одного «за», только тысячи «против». Иногда я думаю, что он мещанин и карьерист, причем удача так тесно переплелась в нем с неудачей, что сразу не определишь, насколько он неудачлив. Строил из себя красивую «фигуру», Пушкину, а вышло все убийственно некрасиво. Хулиганство и озорство вылились в безобразие, скотство, скандалы, за которыми следует трусливое ходатайство о заступ­ничестве к Луначарскому, которому два года назад он не подал руки. Поехал за границу с Дункан, и теперь его знают там, пишут в газетах, что спутник танцовщицы медленно спивается в Мос­кве. Погнался за именем Толстой... Все его жалеют и презирают: не любит, а женился. Ради чего, спрашивается? Говорит, что жалеет ее. Но почему жалеет? Ради фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Риту Лифшиц и других, которых не знаю. Он сам обрекает себя на несчастья! Спать с женщиной, противной физически, из-за фамилии и квартиры — это не фунт изюму. Я бы никогда не пошла на это. Может, в нем вино убило даже намек на порядочность? Не знаю.

— Галя, по-моему, ты из одной крайности бросаешься в дру­гую. От слепого обожания к полному низвержению. Есенин некрасиво поступил с тобой... да и с другими — Бог ему судья. Будучи поэтом с большой буквы, он остается человеком, со своими слабостями и недостатками. Ты идеализировала Сергея, и лишь сейчас заметила в нем человеческие слабости. Пойми, у него своя судьба, а у тебя своя.

— Да, всяк сам свою судьбу заслуживает. Вот и я свою ду­ростью и глупым самопожертвованием заслужила. Я знаю, отчего у меня злость на него — оттого, что я обманулась в нем, идеализировала его, игру в благородство приняла за чистую монету и за фальшивку отдала все, что было во мне хорошего. Поэтому и не могу успокоиться! Хочется вывести Сергея на «чистую воду», а после отпустить с миром. — Она решитель­но поднялась. — Или пусть докажет обратное, убедит, что мое прежнее мнение о нем было верным.

— Галя, тебе не кажется, что ты давила на него своей любо­вью? — неожиданно для себя сказала Женя. — Ведь человек любит или не любит... И это чувство сугубо личное, тайное. Он был неправ, воспользовавшись твоей любовью, а ты не права, пытаясь навязать ее ему... Извини, невольно вырвалось!

— Я как женщина ему не нравлюсь, так он сказал, — прошептала Галя, без сил опускаясь на стул. — Но когда-то он мне этого не говорил... Уходи, Женя, я хочу отдохнуть.

— Галя, я ...

— Все уже сказано, довольно! Тебя ждет ребенок, а у меня никого нет. Все уходят — друзья, любимые — и напоследок обязательно ранят в сердце... Уходи и ты, Женя, твой час так­же пробил. Прощай! — Галя поднялась и вышла из комнаты. Женя бросилась было за ней, но увидела, что Галя скрылась в ванной комнате. Постояв под дверью минут пять, Женя вздохнула и отправилась домой. Время было позднее.

В лаборатории Женя стала ближайшим помощником и уче­ником Барченко. Она хорошо освоила приемы введения чело­века в гипнотическое состояние, участвовала во всех экспе­риментах по изучению человеческой психики и возможностям влияния на нее.

—  Мысль материальна, — учил Барченко. — Человеческий мозг подобен прибору, выполняющему функции передатчика и приемника, только по своей структуре более сложному. Древние цивилизации шли не путем создания сложных ма­шин, придатков человека, а занимались совершенствованием самого человека, развитием уникальных возможностей, зало­женных в нем. Только этим, — говорил ученый, — можно объ­яснить такие явления, как гипноз, телепатия, коллективное внушение и галлюцинации. Этой способностью мозга уже тысячелетия пользуются маги, медиумы, а сегодня — и спириты. А поскольку факт существования N-лучей считается доказанным, должны быть проведены серьезные лабораторные исследования их свойств.

Целью, которая стояла перед лабораторией, было научиться читать мысли противника, считывать информацию с мозга человека с помощью взгляда и в дальнейшем воздействовать на него мысленно отдаваемыми командами. Мир представ­лялся огромной информационной системой, из которой по­средством манипуляций с человеческой психикой возможно черпать тайную информацию.

Рос штат сотрудников. Да и сама лаборатория увеличивалась, занимая уже ряд помещений, расположенных по разным адре­сам. Основные помещения находились под «крышей» Биофи­зической лаборатории при Московском энергетическом инсти­туте, хотя подчинялись непосредственно спецотделу ГПУ, возглавляемому Глебом Бокием. В здании ГПУ по Фуркасов­скому переулку было оборудовано помещение со звуконепро­ницаемыми стенами, без окон, обитое черным крепом, что по­служило основанием для его названия — «черная» комната. Здесь проводились эксперименты по ясновидению, по предви­дению событий, а также спиритические сеансы, но с научным уклоном. В качестве медиумов использовались разные люди, не только из штата лаборатории. Женя попробовала свои силы в ясновидении и получила довольно высокие результаты.

В лаборатории находился изобретенный Барченко прибор, наглядно демонстрирующий материальность мысли. Внутри тонкого стеклянного колпака, из которого полностью выкачан воздух, каплей дамар-лака подвешена сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укреплена тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распу­шена тончайшая нить гигроскопической ваты. Желающие могли сосредоточить взгляд на клочке ваты и убедиться, что стрелку можно повернуть взглядом.

Но не только этими вопросами занимались в лаборатории. Барченко установил связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишами, караимами, тибетскими и монгольскими ламами, а также алтайскими старообрядцами, кержаками и русской сектой голбешников. Для этого ему приходилось вести переписку и часто разъезжать, используя каналы министерства иностранных дел и иностранного отдела ГПУ.

Полученные результаты держались в строжайшей тайне и докладывались лично Глебу Бокию. Все сотрудники были предупреждены о личной ответственности: «ничего никому и ни под каким предлогом, несмотря на звания, должности, возможные угрозы». А о том, что Глеб Бокий наделен особы­ми полномочиями и не любит шутить с такими вещами, зна­ли все. Он организовал и курировал свое детище — Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН). Осужденных отправляли туда на пароходе, который носил его имя. Сотрудники, огля­дываясь по сторонам, шутили, что их лаборатория в Москве является самой приближенной точкой к Соловкам.

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до остав­шихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки пре­кратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое вни­мание уделив необжитым территориям Сибири и Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич мол­чанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фак­тически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, что­бы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.