Звезда Стриндберга - Ян Валентин

– Была ли у них любовь в физическом смысле, мы не знаем, – резко сказала Эва. – Они могли быть просто близкими друзьями.

Дон с удивлением уставился на нее:

– А какое это имеет значение?

– Никакого… я только хотела… продолжай.

– Итак, у нас остаются только две фразы: l'homme vindicatifs и l'immensité de son désir– некто, одержимый местью и его ненасытная страсть.

– И?..

– Насчет неудовлетворенной страсти… все же, по-видимому, их связывала какая-то любовь, не знаю уж, физическая или химическая. Одержимый местью… кому он хочет мстить? Может быть, немцам? Бред какой-то… по-моему, все это meshugas,полная бессмыслица. Несколько стихотворных строк… наверное, оба любили Бодлера, вот и все.

– Бодлера?

Дон кивнул:

– Это и в самом деле Бодлер, девица в архиве была права. Кто бы мог подумать? Я пробил эти строки на компе в военном музее.

– И?..

– Не знаю… все три фразы из одного и того же стиха в сборнике «Les fleurs du mal», «Цветы зла». Бодлера обвинили и осудили, а большие куски из сборника были запрещены во Франции вплоть до пятидесятых годов. Считалось, что извращенные фантазии Бодлера оскорбляют общественную нравственность.

– Времена меняются, – сказала Эва.

Дон прикрыл глаза и попытался вызвать в памяти картинку на дисплее.

– У меня было совсем мало времени, – сказал он. – Но что-то их все же связывает – Бодлера и человека в шахте.

– Что?

– Насколько мне удалось прочитать, Бодлер, как и человек в шахте, испытывал какой-то извращенный восторг перед адом… Тот писал на стенах «Niflheimr» и «Náströndu», Берег мертвых… Бодлер в обращении к читателю прославляет дьявола.

Память Дона обладала удивительным свойством – он видел перед собой строки Бодлера, словно они были не на экране компьютера, а у него в голове. Заголовок «Au lecteur», к читателю. Он попытался воспроизвести их на своем скверном французском:

– Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,И, смело шествуя среди зловонной тьмы,Мы к Аду близимся, но даже в бездне мыБез дрожи ужаса хватаем наслажденья;Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызетВ вертепе нищенском иной гуляка праздный,Мы новых сладостей и новой тайны грязнойИща, сжимаем плоть, как перезрелый плод [48].

Под потолком что-то зашипело, и один из голубых фонарей погас.

– А из какого стихотворения взяты строки с открытки?

– Строки с открытки взяты из длинного стиха про некрофилию. Некий тип испытывает наслаждение от близости с трупом убитой им женщины. Написано очень детально.

– Как называется стих?

– «Мученица. Портрет неизвестного художника». Une Martyre, dessin d'un Maître inconnu– точно, как сказала та жующая девица. Un cadaver sans tête épanche, comme un fleuve…безголовый труп, простыня впитывает кровь, как луг весенний дождь… и так далее, и тому подобное.

Дон глубоко вдохнул, борясь с приступом тошноты.

– Могу я взять открытку?

– Пока нет, – сказала Эва.

Плакучие ивы перед входом в мавзолей дружно наклонились под порывом ветра. Второй фонарь, устав от непривычной работы, начал мигать со странным тиканьем.

– Мученица… Мученик… может быть, он имел в виду Мальро?

– А почему бы и нет? Мученик за свою родину… А может, он подразумевал себя самого. Дескать, я так мучаюсь без своего французского младшего лейтенанта, что вот, пожалуйста, кончаю счеты с жизнью.

Эва сгорбилась, уставясь в какую-то одной ей ведомую точку в пространстве. Дон сначала решил, что ее огорчила неуместная шутка, но потом понял – она просто глубоко задумалась.

– А фразы в каком контексте?

Дон пожал плечами:

– Он выбрал самый отвратительный эпизод. Бывший любовник насилует труп.

Дон зажмурился и прочитал на память:

– А он-то, местью одержимый, он,Кого любовью ты насытить так хотела,Теперь он, верно, удовлетворенТвоим нагим и бездыханным телом!Открыв глаза, он посмотрел на Эву.

– А дальше Бодлер требует, чтобы убитая взяла свою отрезанную голову за косы и предъявила автору – ему надо убедиться, запечатлел ли убийца на ее устах прощальный поцелуй. То есть убить и изнасиловать – еще куда ни шло, но уйти, не поцеловав, – по Бодлеру, верх неприличия.

Эва даже не улыбнулась его мрачной филиппике.

– Ты сказал «запечатлел ли он последний поцелуй»?

– Ну да. В английском переводе так.

Запечатлел ли он последний поцелуйНа зеркале зубов заледенелых?

Он поморщился:

– И вообще это извращение – переводить Бодлера. Думаю, желающих найти не так просто.

Эва тряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль, взяла у него открытку и медленно прочитала вслух:

– Les suprêmes adieuz… а про поцелуй раньше, что ли? А как эта строфа выглядит в оригинале? Ты же наверняка помнишь и оригинальный текст. Ты вообще все помнишь.

– Оригинальный текст?

– Господи, как эта строфа звучит по-французски?

– А ты меня не побьешь? У меня произношение, знаешь…

– Если ты перестанешь так старательно грассировать, то не побью.

Дон опять зажмурился и представил себе даму-супервайзера, жужжание компьютера и зеленоватую страницу. Слева французский стих, справа – английский перевод. Дон видел этот сайт совершенно ясно. Ему оставалось только прочитать строфу вслух:

– Dis-moi, tête effrayante, a-t-il sur tes dents froides

Collé les suprême adieux?

Наступила тишина.

–  Colléles suprême adieux?

Он кивнул.

– A где же поцелуй? Une bise, un bisou, une embrasse?

Он подумал и пожал плечами – поцелуй в оригинале отсутствовал. Английский перевод, по-видимому, неточен. Можно подумать, что переводчик тоже видел эту открытку с губами.

– Точнее было бы так, – сказал он: –

Запечатлел ли он последнее простиНа зеркале зубов заледенелых?

– Collé по-французски значит «клеить», – задумчиво произнесла Эва. Последние две строки, если переводить слово в слово, означают: «Приклеил ли он последнее прости к твоим холодным зубам?» Интересно, что человек из шахты собирался приклеить к холодным зубам своего любимого?

Дон вопросительно посмотрел на Эву. Она медленно встала.

– А это не может быть…

– Ты же не думаешь, что…

– Отпечаток губ на открытке сделан после смерти Камилла Мальро. Поэтому и помада. Сейчас-то все может быть, но в то время младшие лейтенанты французской армии не гуляли с накрашенными губами. Мальро к этому времени уже лежал в своем саркофаге. Человек из шахты, скорее всего, отодвинул камень, накрасил губы любимого, запечатлел их на открытке и задвинул снова. И как ты думаешь, что ему захотелось приклеить к заледенелым зубам, чтоон мог спрятать в этом мрачном сейфе?

Дон схватился за голову.

– Я думаю, тебе надо вернуться к таксисту и попросить у него какой-нибудь инструмент, – сказала Эва.

Дон, конечно, заблудился. Когда он нашел выход с кладбища, сапоги «Др. Мартене» были выше щиколотки в грязи.

Машина была не освещена, и Дон с некоторым облегчением подумал, что водитель, наверное, спит. Но его внезапно ослепил дальний свет. Он прикрыл глаза рукой, подошел к такси и постучал в окно. Стекло поехало вниз.

– А ваша подружка?

– Она еще там, – крикнул Дон, стараясь перекричать дождь.

– А вы знаете, который час? Я уже час здесь торчу как идиот.

– Да, мы…

– А мертвяки?

– Лежат, где лежали, – сообщил Дон.

Водитель что-то сказал, но слова потонули в шуме ливня. У Дона не было никакого желания переспрашивать. Вместо этого он сказал следующее:

– Дело в том… я хочу попросить у вас кое-какие инструменты.

Дон на какую-то секунду засомневался, слышал ли водитель его слова. Наверное, слышал – осклаблился, показав редкие зубы.

– Попросить нельзя, – сказал водитель, глядя на него мученическими похмельными глазами. – Попросить нельзя, а напрокат – можно. За три сотни евро можете взять все, что лежит в багажнике.

Дон подумал, как он будет рассказывать эту историю Эве. Пачка купюр, которую дала ему Хекс, подходила к концу. Он пересчитал деньги, удерживая зонт между плечом и щекой.

– Двести пятьдесят, – сказал он.