Звезда Стриндберга - Ян Валентин

Потом кто-то обратил внимание, что все эти сделанные помимо воли наброски напоминают какую-то самоповторяющуюся молекулу неизвестного состава. Конечно, это могло быть случайностью, но дальше рисунки усложнялись – от молекулярных кирпичиков к материалам невиданных доселе свойств.

Толкование видений, посещавших рисовальщиков без всякой системы, стало главной задачей Фонда. И записи и зарисовки, оставшиеся после того, как всякий контакт с их источником был утрачен, обеспечили сотрудников работой на десятилетия.

Лишь тогда, когда из каждого невольного наброска было извлечено все, что можно было извлечь на современном уровне науки, стали пытаться стимулировать новые видения.

Запаянные в стеклянные ампулы пробы серого порошка по-прежнему лежали в свинцовых контейнерах. Этот странный порошок каким-то образом нес в себе заряд духовной энергии, владычествующей в Подземном мире. Аромат этой энергии мог ощутить только человек с крайне обостренной восприимчивостью – как души, так и органов чувств.

А именно эта восприимчивость и составляла главный дар Елены. Елена помогла им продвинуться намного дальше, чем они могли рассчитывать в самых оптимистических прогнозах. Лишенная памяти о собственном детстве, она работала – и, как послушный ребенок, получала подарки за изобилующие деталями картины, множество картин, нарисованных ею в первые годы у Фатера.

Потом, когда она превратилась из ребенка в женщину, порошок внезапно умолк. Заключенный в стеклянные ампулы прах. Серый, безжизненный – и немой.

Фатер все чаще упрекал ее. Она защищалась – материал мог ведь постепенно утратить заряд энергии. Но когда другим детям все же удалось вступить в духовный контакт с материалом, ее обман раскрылся. Ей пришлось признать, что она во многом потеряла свои способности.

Но Фатер продолжал держать Елену при себе. Многих это удивляло. Она отработала свое.

Попытка оправдать свое существование, найти новую роль стало главной задачей ее жизни.

Парни из службы безопасности Фонда научили ее пользоваться своим телом как оружием – ив этом она тоже показала незаурядные таланты. Они показали ей, как управляться с техникой, она в совершенстве овладела искусством ближнего боя, а также умением скрывать свои чувства.

То, что он поручил ей забрать крест у Эрика Халла, скорее всего, было продиктовано припадком старческой сентиментальности. Фатер мог бы послать и кого-то другого. А сейчас, зная результат, он наверняка сожалеет, что выбрал именно ее.

Она достигла цели – и в то же время не достигла. Он повторял это изо дня в день. Она должна исправить положение любой ценой.

Теперь, когда крест лежал в банковском хранилище, видения перестали ее посещать. Они исчезли – и вместе с ними исчезла память о другой жизни. Но она жила где-то в ее душе, эта память, как немой, неосознанный крик.

30. Последнее прости

Дон выбрался из подвала и еле отдышался – запах сточных вод был невыносим. Он стоял на грязном кафельном полу в голубом свете траурных плафонов и пытался осмыслить, что же он, собственно, надеялся увидеть.

Высеченные на камне крест и звезду Нильса Стриндберга? Какой-нибудь ключ к загадке? Бунзеновскую горелку с двумя сферами? Записи, втиснутые между саркофагом и цементной стеной? На что он рассчитывал?

– S'iz nur vi redn tsu der vant,– простонал Дон. – Поговорил со стенкой.

Напрягшись, опустил люк на место, чтобы хоть как-то прикрыть источник вони, побрел к стене и сел, обхватив тощие ноги.

Он обессиленно закрыл глаза, а когда открыл, перед носом у него болталась заветная сумка.

– Мне кажется, это то, что тебе нужно, – сказал Эва. Дон схватил сумку и начал жадно в ней копаться. Ему попался болгарский антидепрессант – последний раз он видел его на своем рабочем столе в Лунде, но совершенно не помнил, когда и при каких обстоятельствах сунул в сумку. Он положил в рот яркую таблетку и тут же почувствовал горьковатый привкус хлоралгидрата. Проглотил таблетку и поднес ко рту ингалятор-спинхаллер с трихлорэтеном. Это было как раз то, о чем он мечтал, – сладкое фармакологическое спокойствие.

Должно быть, пока он вдыхал трихлорэтен, у него от нетерпения закатились глаза, потому что Эва обеспокоенно подергала его за рукав.

– Что там, внизу? – спросила она, когда ему удалось наконец сфокусировать взгляд.

– Ничего.

– Никакого Мальро?

Дон откинул голову и посмотрел на синие плафоны на потолке со спрятанными в них лампами дневного света.

– Я ясно чувствовала, что речь идет не о мужчине, – пробормотала Эва. – Так что остается только…

– О мужчине, – прервал ее Дон. – Камилл Мальро лежит там, внизу. Gants geshtorben,совершенно мертвый, если, конечно, могила его не пуста.

Эва помолчала.

– И ничего больше?

– Пойди и посмотри, если тебе так интересно.

– Дата совпадает? А написание фамилии?

– Все совпадает. Написано только «Tué à l'ennemi».Убит врагом.

Он посмотрел на нее и слабо улыбнулся:

– Тупик. Самый настоящий тупик.

Эва не ответила. Она поднялась и пошла к выходу. Дождь не стихал. Она оперлась рукой на колонну, а другой поправила выбившуюся прядь. Дон закрыл глаза, прислушиваясь к ксилофонной мелодии дождевых капель.

– Камилл Мальро… – Голос Эвы. – Камилл Мальро, tué à l'ennemi.Убит врагом. Открытка написана любимому человеку, погибшему на войне.

Ее сапоги скрипнули. Дон открыл глаза – Эва повернулась к нему и смотрела, не отрываясь.

– И что это значит? – спросила она.

Серо-зеленый плащ, тонкие руки скрещены на груди, насупленная физиономия.

– Это значит, что нас ждет такси.

Он закинул сумку на плечо и начал собираться с силами, чтобы заставить себя встать. Но Эва стояла не двигаясь. За ее спиной колебалась сетка дождя.

– Почему же Эберляйн так хотел узнать, что ты там нашел?

Дон вздохнул и снова прислонился к стене:

– Заподозрил, что речь идет о чем-то еще. Уж во всяком случае, не об этой открытке. Дайвер наверняка знал больше, чем утверждал в разговорах со мной. Открытка… да я и наткнулся на нее чисто случайно, сам не знаю, зачем сунул в карман. Просто машинально. Почему она обязательно должна что-то значить? А черт его знает, может, Эрик Халл сам написал эту открытку. Может, у него был пунктик по части Первой мировой…

– Но Камилл Мальро – реальная личность! И сейчас он лежит здесь, под нами, в саркофаге номер 1913 на кладбище Сен Шарль де Потиз, недалеко от Ипра. И дата совпадает – погиб 22 апреля во время газовой атаки под Гравенстафелем…

Эва подошла к Дону:

– Дай взглянуть еще раз.

Он достал открытку. Вода проникла и во внутренний карман пиджака – края открытки размякли. Чернила, слава богу, не потекли. Он передал ей открытку, и она тут же начала бормотать:

–  La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux… le 22 avril… l'homme vindicatif… l'immensité de son désir… les suprêmes adjeux.Тысяча девятьсот тринадцать.

Кончик носа покраснел от холода. Губы плотно сжаты. Иллюстрация к учебнику по физиономистике, подумал Дон, – напряженная работа мысли.

Эва перевернула открытку и вгляделась в фотографию кафедрального собора:

– Может быть, какая-то игра слов? Шифр? Тайный смысл?

– Тайный смысл заключается в том, что смысла просто нет – ни тайного, ни явного. Старая открытка. Человек в шахте решил послать ее другу, которого он когда-то любил, перед тем как воткнуть себе в переносицу шило, – сказал Дон.

Она даже не улыбнулась.

–  La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux,– сказала Эва. – Губы моего любимого Камилла Мальро.

Она умоляюще смотрела на Дона, ожидая помощи. Он тяжко вздохнул и сдался:

– Давай попробуем… Вот они сидят в кафе на Гроте Маркт. Война уже началась, но надежда еще есть… Человек из шахты хранит старую открытку с видом собора. Этот собор что-то для них символизирует… может быть, здесь они в чем-то поклялись друг другу. И он просит Камилла Мальро поцеловать открытку, после чего кладет ее в карман. А вскоре, узнав о гибели друга, пишет эти строки – как память об их любви… Пойдет?

– Да… кто знает…

Версия Дона вряд ли удовлетворила Эву, зато ей удалось вывести его из транса. Она уселась на пол рядом с ним:

– А дальше?

– Он пишет эти строки… и ставит дату. 22 апреля – день газовой атаки под Гравенстафелем. 1913 – номер захоронения Монро. Дальше он пишет «последнее прости»… прощается с любимым.

– Была ли у них любовь в физическом смысле, мы не знаем, – резко сказала Эва. – Они могли быть просто близкими друзьями.