Холодная гора - Чарльз Фрейзер

— Какая разница — восьмая или четверть. Она негритянка — это все, что я вижу, — сказал Джуниор.

Визи вдруг встал и, покачиваясь, пошел к кровати. Он лег там и отключился.

— Как тебя зовут? — спросил Инман девочку.

— Лула, — ответила она.

— Нет, не так, — сказал Джуниор. Он повернулся к девочке и свирепо посмотрел на нее. — Скажи, какое у тебя имя.

— Мама говорит — Лула, — ответила девочка.

— Это не твое имя. Это вроде кошачьей клички, только твоя мать могла так назвать ребенка. Но я дал тебе настоящее имя. Тебя зовут Честити[25].

— По-моему и то и другое прекрасные имена, — заметил Инман.

— Нет, — возразил Джуниор. — В имени, которое я дал, есть намек, оно служит напоминанием, какая шлюха ее мать.

Он выпил остатки виски из своей кружки и сказал:

— Пойдем.

Не обращая внимания, следует ли за ним Инман, он вышел на крыльцо и уселся в кресло-качалку Инман вышел во двор и, откинув голову, посмотрел на небо. Наступил вечер, слабые лучи солнца падали косо, на восточном небосклоне появились месяц и яркая точка Венеры. Воздух был сухим, в нем чувствовался холод. Инман глубоко вдохнул его, и этот запах и прохлада вызвали у него мысль: пришла осень. Что-то в воздухе подсказало ему, что колесо года повернулось еще на одну отметину.

— Лайла, — позвал Джуниор.

Из-за угла неспешно вышла молодая женщина и села на ступеньку крыльца, оказавшись между Инманом и Джуниором. Она высоко подняла колени и сидела так, оглядывая Инмана критическим взором. Она была светловолосая и толстозадая, в хлопчатобумажном платье, таком тонком и застиранном, что через ткань цвета пергамента были видны все изъяны ее кожи. Платье когда-то было в мелкий цветочек, но цветки вылиняли до такой степени, что стали скорее похожи на буквы, слабые каракули на каком-то неизвестном языке. Девушка была очень полная, все в ней было округлым, ее бледные бедра в нижней части, там, где подол платья откинулся на ступени, оказались полностью на виду. Глаза у нее были цвета блеклых колокольчиков, голова нечесаная. Она была босиком, с исцарапанными ногами, и что-то еще было в ней настолько странное, что Инман поймал себя на мысли, что надо бы посчитать грязные пальцы на ее опухшей ноге, чтобы проверить, действительно ли у нее их пять. Джуниор вытащил из кармана трубку с глиняным черенком и вместе с нею сморщенный кисет с табаком. Он набил трубку и сунул ее в рот. Затем покачал кисет перед Инманом, чтобы тот рассмотрел.

— Бычья мошонка, — сказал он. — Никто не может сделать лучшего кисета, чем сделал Бог. Такая вещь — это проверка Господа, желающего знать, пользуемся ли мы тем, что Он нам предоставляет, или мы пытаемся избежать его власти и придумываем что-то новое с помощью наших слабых сил.

Затем он обратился к девушке:

— Зажги.

Она неохотно поднялась, одернула подол платья и прошла в дом, а затем вернулась с зажженной лучиной. Она наклонилась, чтобы дать ему прикурить, продемонстрировав при этом Инману весь свой зад. Тонкая ткань собралась в расщелине ее ягодиц и натянулась так плотно, что можно было видеть чашеобразный промежуток между половинками зада и двойную впадину над поясницей. Все ее расположенное под юбкой строение раскрылось перед Инманом, и он почувствовал, что столкнулся с чуждым существом, хотя и не вполне враждебным.

Но затем девушка дернулась, вскрикнув, как кролик под совиными когтями, и Инман заметил скрюченные пальцы Джуниора, соскальзывающие с ее груди.

— Джуниор, черт тебя дери, — сказала она. Лайла вернулась на свое место и села, плотно прижав руки к груди. Джуниор курил как ни в чем не бывало. Когда чуть позже Лайла сдвинула руку, маленькое темное пятнышко крови просочилось сквозь ткань ее платья.

Джуниор сказал, обращаясь к Инману:

— Иди, эти суки накормят тебя. А я возьму кобылу и поработаю на нижнем пастбище.

Он поднялся, подошел к краю крыльца и, порывшись в штанах, помочился мощной струей на куст калины. Затем встряхнулся, застегнул штаны и вышел во двор, а потом зашагал по стемневшей дороге, все еще попыхивая трубкой и напевая какую-то песню. Инман разобрал только: «Господь явил Ною радуги знак, только потом не помог никак».

Инман вслед за Лайлой обошел вокруг дома. Надворные постройки — коптильня, дровяной сарай, будка-кладовка, курятник, хлев — окружали тесное пространство, похожее на внутренний двор. В центре его горел костер, сложенный из больших бревен. Огонь поднимался до уровня плеч, а искры летели еще выше. Сразу стало темно, и черные тени собрались у деревьев позади заросшего сорняками поля, засеянного кукурузой и утыканного бобовыми шестами. Ближе к дому находился огороженный частоколом огород; мертвые вороны в различной стадии гниения были насажены на заостренные концы жердей. Желтое пламя тянулось в темноту, и от косо наклоненных стен дома падали четкие тени, хотя купол неба над головой был все еще серебряным и беззвездным.

— Эй! — крикнула Лайла.

Из коптильни вышли две бледные особи женского пола, по-видимому сестры Лайлы, так как имели такое сходство с ней в лице и фигуре, что все они могли бы быть тройней. Затем из кладовки появилась пара темноволосых мальчишек. Все собрались вокруг огня, и Лайла спросила:

— Ужин готов?

Никто не ответил, но одна из сестер поддела указательным пальцем петлю на горлышке глиняного кувшина, стоявшего возле огня, и подняла его с земли. Она покачала его в согнутой руке и сделала большой и звучный глоток. Затем послала кувшин дальше, и, когда тот достиг Инмана, он ожидал, что в нем будет что-нибудь вроде отвратительного домашнего пива, но жидкость напоминала по вкусу какой-то спиртной напиток. Он сильно отдавал землей и еще чем-то, — возможно, это была крепкая настойка, изготовленная из древесных грибов и желез животных, лечебные свойства которых известны лишь немногим. Кувшин прошел по кругу несколько раз.

Одна из сестер попятилась к костру, задрала заднюю часть подола, оставив лишь маленький хвостик, чуть прикрывающий зад, и уставилась на Инмана; во взгляде ее голубых глаз сквозило удовольствие. Ее круглые груди обвисли, они вывалились наружу, как будто с треском разорвали тонкий лиф. Он подумал: в какой же бордель его занесло?

Третья сестра стояла с минуту, положив ладонь на пах и глядя вдаль через кукурузное поле, затем пошла в коптильню и вернулась с граблями на деревянной ручке. Она сгребла пепел от края костра и принялась вытаскивать обуглившиеся свертки, завернутые в листья от кукурузных початков. Близнецы мгновенно встрепенулись. Они во все глаза смотрели на свертки, затем один из них подошел к костру и невразумительно пробормотал:

— Человечек из теста.

Вообще эти дети показались Инману не совсем нормальными. У них были запавшие глаза, они безмолвно двигались в свете костра, безостановочно расхаживали по ярко освещенному двору. Казалось, они вытаптывают подошвами босых ног какой-то узор на земле, повторяя его раз за разом. Когда Инман заговорил с ними, они ничего не ответили, не посмотрели в его сторону, даже не отреагировали на звук его голоса, и он пришел к заключению, что тот мальчик, который говорил у огня, исчерпал их общий словарный запас.

Сестры принялись очищать свертки от кукурузных листьев, в холодном воздухе от них поднимался пар. Когда все свертки были развернуты, у них оказалось шесть темных хлебцев, каждый из которых был вылеплен в виде большеголового человечка, причем так подробно, что у них имелись даже заметные выступы, поднимающиеся вверх над животами. Девушки бросили шелуху в огонь, она вспыхнула и мгновенно сгорела.

— Мы знали, что ты придешь, — сказала Лайла.

Две сестры дали по хлебцу каждому из мальчиков. Те схватили их, оторвали куски величиной с кулак и засунули себе в рот. Быстро проглотив хлебцы, они снова стали топтаться по чуть видимой тропке, которую проделали на земле. Инман наблюдал за ними, стараясь понять, что за рисунок они изображают. Здесь мог быть какой-то знак, который ему не следовало пропустить. Но спустя некоторое время он бросил это занятие. Он не мог найти никакого смысла в этих следах.

Две девушки взяли оставшиеся четыре хлебца и пошли в дом. Лайла приблизилась к Инману и остановилась рядом с ним. Положив руку ему на плечо, она сказала:

— Мы ждали большого мужчину вроде тебя. Он не мог сообразить, что ему следует ответить.

Наконец он снял с плеч мешок для провизии, где лежали деньги и револьвер, и опустил его на землю у ног. Ночь еще не совсем наступила, но было уже темно, и он заметил на склоне холма что-то похожее на желтый свет, двигающийся сквозь деревья, колеблющийся и неясный, то рассеянный, то превращающийся в яркую точку. Таким странным показался Инману этот свет, что у него мелькнула мысль, что он исходит не от внешнего источника, а просто мерещится ему из-за какого-то нарушения у него в мозгу.