Вакансия - Сергей Малицкий

– Так или не так, какая теперь разница, – отмахивалась от сына мать. – Под взгляд попался, вот и увидела. А потом, увидеть можно одно, а получить другое. Что выросло, то и выросло. Выросло, да засохло. Чего теперь говорить? Приросло же? И что, что отсохло? И сухую ветку ломать дереву больно.

Вот и у Машки с Дорожкиным могло прирасти, да вот не схватилось. И засохнуть не успело, а все больно было. И что она за ерунду говорила, что он в кого-то влюбился? Не мог он ни в кого влюбиться, потому что тогда бы не было вот этого столбняка.

– Холодно на улице. – Он ухватился за заданный минутами раньше вопрос как за спасительную соломинку. Она отложила бумаги и внимательно посмотрела на него. Посмотрела так, будто хотела разглядеть что-то знакомое. Дорожкин даже дышать перестал. Стоял и, пугаясь встречного взгляда, смотрел на прямой нос, тонкие брови, чуть вздернутую линию губ, высокий лоб. Обычное лицо. Хорошее лицо.

– Это правда, что вы были женаты на Маше Мещерской? – вдруг спросила она, и Дорожкин на мгновение разглядел ее глаза. Они были карими.

– Я не был женат, – кашлянул Дорожкин и тут же добавил: – Да я их и познакомил, собственно… Но одно время собирался жениться на Маше… еще не Мещерской.

– Зачем? – спросила она.

«И в самом деле, зачем»? – удивился Дорожкин и даже попытался оправдываться:

– От одиночества хотел спастись, наверное. Думал, что срастемся.

– Говорят, что редко получается, – снова углубилась в бумаги девушка и пробормотала, как бы задумавшись о чем-то: – Когда спасаешься, редко получается. Вот если спасаешь, тогда может быть… У нас жарко, вы бы сняли куртку.

– Не могу, – признался Дорожкин. – У меня пистолет… Я младший инспектор… ну через дорогу. Управления безопасности.

– Но ведь вы не будете здесь стрелять? – поинтересовалась она, записывая что-то в толстую тетрадь.

– Не должен, – смахнул пот со лба Дорожкин.

– Тогда снимайте куртку, – посоветовала она и поднялась, чтобы положить пачку разобранных квитанций на стол за спиной.

«Стройная», – подумал Дорожкин с какой-то бессмысленной радостью.

– Евграф Николаевич, конечно, пунктуален, насколько я успела заметить, но вы вспотеете, потом выйдете на холод и обязательно заболеете.

Она поймала взгляд Дорожкина, чуть-чуть, самую малость разрумянилась, одернула платье.

«Уже заболел», – с каким-то непонятным, щенячьим восторгом подумал Дорожкин и принялся стягивать куртку.

– Привет, Женя!

Мещерский ворвался на почту раскрасневшийся, усыпанный снежной крупой, словно за окном вовсю уже властвовала зима. Он на ходу положил на стойку перед девушкой шоколадку, потопал по затертому линолеуму, стряхивая снег с ботинок, сбросил дубленку и полез за фанерованную перегородку на свое рабочее место.

– Привет, – с недоумением и досадой пробормотал Дорожкин.

– И тебе, Дорожкин, привет, – откликнулся Мещерский. – Ты что, охмурять личный состав пришел? И пистолет где-то раздобыл? Наверное, пластмассовый, для понтов? Женечка, рекламе верить нельзя. Он, конечно, в какой-то степени и в самом деле парень перспективный, но вы достойны лучшего.

– Женечка? – удивленно повернулся к девушке Дорожкин.

– Тезки, – улыбнулась она и снова углубилась в работу. – Женя Попова, соседка тети Маруси. Бывшая соседка. Но я уже говорила…

– Сегодня никого не будет, – зевнул Мещерский. – Понедельник, тем более вчера гуляния были. Я уже приметил, когда народ идет, когда нет. Но класс сейчас в школе занят, так что я вот сюда решил вернуться, пока Машка моя не распознала, кто тут у меня нарисовался, да не прибыла с контролем и проверкой. Кстати, Дорожкин, что там с подельницей моей стряслось-то? Правда, что ли, зверь какой в лесу напал или вранье?

– А кто говорит? – повернулся к Мещерскому Дорожкин.

– Все говорят, – погрозил ему пальцем Мещерский. – А там не знаю. Хорошая тетка, кстати, была. Только бестолковая. И чего ей вздумалось в лес идти? Да еще в одиночку… Какие грибы в ноябре?

– Она снадобья собирала, корни, – подала голос девушка. – Сейчас для некоторых – самое время. Корень стальника в ноябре надо брать. Ольху щипать.

– Нет, ну вы посмотрите? – картинно возмутился Мещерский. – И это двадцать первый век, между прочим. Женечка, я вам ответственно заявляю, что это все – мракобесие.

– График, – спокойно ответила девушка, – не заводите меня, я все равно не завожусь. Вот заболеете, приглашу какую-нибудь травницу, сразу и определимся, что мракобесие, а что нет. А познакомите меня с женой, я ее сама научу парочке отваров. Еще спасибо скажете.

– Нет, ну может ли что-то быть глупее? – вздохнул Мещерский. – Я буду знакомить собственную жену со своей новой молодой сотрудницей. Не думаю, что это ее обрадует. Женя, может, останетесь?

– Не надейтесь, – усмехнулась Женя. – Я тут ненадолго. Хотя буду заглядывать. Может быть. Мне вот с детьми больше нравится работать. В детском садике, к примеру. Не волнуйтесь, без телеграфистки не останетесь, пришлют сюда кого-нибудь.

– Как это пришлют? – нахмурился Мещерский. – Нет, а со мной посоветоваться нельзя? Ну там фотографии хоть показали бы? Я б выбрал. Кастинг бы устроил. Кстати, Дорожкин. Ты чего приперся-то? Пистолетом похвастаться? Ну похвастался и иди. Не видишь? Люди работают.

– Это… – Дорожкин снова потянул на плечи куртку. – Женя… Подскажите адрес.

– Лучше не сегодня. – Она вздохнула. – Похороны завтра, вынос в двенадцать. Раньше нельзя, на кладбище посетители. Позже – никого не найдешь, чтобы подсобили. Она одна жила. Но есть добрые люди, хлопочут. Только ничего вы дома у нее не найдете. У нее врагов не было.

– Это точно, – кивнул Мещерский, разворачивая стопку бутербродов и вытаскивая из сумки термос. – Но дела-то не меняет. Вот возьмите обычного поросенка. Живет он себе в хлеву, ест комбикорм, толстеет, а потом бац, и вот вам пожалуйста – докторская колбаса. А вроде бы врагов не было. Понятно?

– Фу, График, – поморщилась Женя.

– Хорошая колбаса, кстати, – удивился График, прожевывая отхваченный от бутерброда кусок. – Надо будет посмотреть, чье производство.

– Вот. – Женя протянула Дорожкину листок. – В среду я буду дома, если ничего не случится еще. Позвоните в домофон, я спущусь или открою, разберемся. Посмотрите квартиру, но точно говорю, ничего не найдете.

Дорожкин развернул его уже на улице. На листке было написано: «Улица Мертвых, дом номер семнадцать, квартира номер четыре». В лицо задувал ветер, в воздухе кружились снежинки. Дорожкин потоптался несколько секунд, потом подхватил со стальных поручней у входа в почту горсть сухого снега, размазал его по лицу. Подумал мгновение, перешел через дорогу и через пять минут уже тащил в дежурку пару полиэтиленовых сумок, в которых плескались четырехлитровые бутыли «Тверского» и шуршала пара здоровенных вяленых лещей. Почему-то Дорожкин был уверен, что Ромашкин окажется в участке. Так оно и вышло. Дежурный, с которым Дорожкин столкнулся на первом этаже, с уважением посмотрел на сумки и сказал, что Ромашкин в картотеке на втором этаже. Дорожкин поднялся по лестнице и, миновав кашинский кабинет, оружейку и кладовую, подошел к серой, с зарешеченным оконцем двери в картотеку и толкнул ее коленом.

По площади картотека равнялась кабинету Содомского, под которым и располагалась. Но о комфорте или хотя бы удобстве работы в ней речь не шла. Святая святых квартирного учета представляла собой заставленную по периметру стальными стеллажами комнатушку, в центре которой стояли сдвинутые лицом друг к другу два стола, за одним из которых у настольной лампы сидел Ромашкин и мурлыкал песню про то, что «ромашки спрятались, поникли лютики».

– Поешь? – спросил Дорожкин.

– Это звуковая дорожка моей жизни, – отозвался Ромашкин, закрывая серую папку. – Саундтрек фактически. Причем, что важно, – поникли лютики, а ромашки спрятались. Уцелели то есть. Ты чего притащил?

– Ну как же, ты ж меня обогнал? – напомнил Дорожкин, выставляя на стол сумки.

Ромашкин вытянул за хвост леща, шелестя чешуей, провел по нему пальцами, приложил к носу, втянул аромат, недоверчиво прищурился.

– Подожди, ты ж не взялся на «слабо»?

– Полез в воду, значит, взялся, – буркнул Дорожкин, садясь напротив. – Но тебя на «слабо» ловить не буду, просто посоветуй, как быть.

– Это ты насчет твоего последнего задания? Наслышан, наслышан.

Ромашкин ловко распаковал сумки, дернул на себя ящик стола, в котором загремели, покатились граненые стаканы. Тут же сполоснул их водой из бутыли «Кузьминской чистой», что стояла перед ним, плеснул в стаканы пива, умудрившись не поднять шапку пены, сдернул с одного из стеллажей пожелтевшую от времени старую газету с заголовком «Заветы Ильича» и разложил на ней моментально распущенного на темно-бордовые и желтоватые волокна леща.

– Ловко, – оценил Дорожкин.