Вакансия - Сергей Малицкий

– А мертвяк – что такое?

Тюрин и дочка невесело переглянулись, после чего слово взяла Еж.

– Я скажу. – Она поправила очки, вернула их в розовую отметинку на переносице и начала со вздохом: – Просто я лучше вижу. Они на ниточках.

– Кто? – не понял Дорожкин.

– Мертвяки, – объяснила Еж. – Тут многие на ниточках, почти все, но мертвяки на толстых нитях. На канатах. На невидимых. Почти невидимых. Я вижу. Папка только то, что внутри. А я почти все. И у мертвяков они не серые. Черные.

– И я? – поежился Дорожкин.

– Вы нет, – улыбнулась Еж и глотнула чаю. – А то я бы и говорить не стала с вами. То и удивительно: мертвый, а не в мертвяках. И без ниточек. Но точно мертвый. Это как линия. Соскочила рука, потом опять на место легла, а все одно пробел. Две линии получается. Вторая у вас уже идет. Кстати, насчет того, что у кошек девять жизней, вранье. И у котов тоже одна жизнь.

– Я же не кот вроде, – потрясенно прошептал Дорожкин. Отчего-то ему не хотелось верить девчонке, но одновременно с этим нежеланием в нем каждую секунду крепла уверенность – так оно и есть.

– Вы не дергайтесь зря, – крякнул Тюрин. – Вас же трупаком не обзывал никто? Мало ли? Может, вы клиническую смерть перенесли? Ну не Лазарь[32] же вы, в конце концов. Я ж вам не томограф какой, так, вижу чуть больше прочих. Да и не консультирую никого, просто так уж совпало, что разглядел вас да удивился. Из-за ниточек. Нет их. А нимб есть.

– Нет, – покачала головой Еж. – Какая там клиническая смерть? Самая натуральная. Потому и чудно. Навскидку, похоже, словно вы умерли, а вас, вместо того чтобы подвесить, ну как местных, кладбищенских, развернули и завели по новой. Ну как будильник. Вот вы и тикаете дальше. Как все. Так что Лазарь он, папка. Натуральный.

– Подождите… – Дорожкин растерянно потер грудь. – И что же, вот эти, которые самые настоящие мертвяки, они как? Так и болтаются… на канатах? И не соображают ничего? Как эти… зомби?

– В том-то и дело, что нет, – вздохнула Еж. – Они изнутри как живые. Только в клетках. Соображают. И управляются как-то сами с собой, но словно не напрямую, а через эти… канаты. Днем на кладбище топчутся, а ночами по городу разбредаются, только домой их все одно никто не пускает, плохая примета, говорят.

– А остальные… – прошептал Дорожкин. – Которые на ниточках. Тоже будущие мертвяки?

– Нет, – замотал головой Тюрин. – Они как на поводке. Ну этого я вовсе не могу объяснить. Ну словно окорочены как-то.

– Окорочены, – попытался вспомнить, где он слышал это слово, Дорожкин.

– Не все окорочены, – пробормотал Тюрин и с предостережением посмотрел на дочь. – Но то не наше дело. Как говорится, смотри, да не засматривайся. Вы-то сами по какому делу сюда?

– Да! – вспомнил Дорожкин. – Девушка пропала весной. Алена Козлова. Она приемщицей работала в прачечной. Да вот, – Дорожкин полез в карман, вытащил маленькую фотографию девушки, которую он вложил в удостоверение, – посмотрите. Ну может быть, подскажете, видели где. А может быть… – Он замялся. – Определите по фотографии, кто она была. Если это возможно. Если вообще возможно, что она кем-то была.

– Это вы в смысле, на метле она летала или в ступе? – развернула очередную конфету Еж. – Мы в прачечную не ходим. У нас стиральная машина есть.

– Не, – вернул фотографию Тюрин. – Не помню такую. Имя слышал, а саму не помню. Да и то, может быть, она недавно в городе? Из Клина приехала? Ну откуда… Я на работу иду, стараюсь зря по сторонам не зыркать, а то еще увидишь что лишнее. Себе дороже встанет.

– Отец Василий хвалил вашу работу, – вспомнил Дорожкин. – Сидит у себя в церкви, слушает Эдит Пиаф. Служит ночами. Говорит что-то о посмертии и об отпущении. Я, правда, не понял, кого он отпускать собирается. Если этих самых… мертвяков, вот вы бы с ним и сошлись. Вы бы различали, а он отпускал.

– Кого он может отпустить? – звякнул чашкой Тюрин. – Отпускают тех, кто сам уйти может, а уж кто перехлестнут поперек, за тех молить не перемолить.

– А вот этот, – нахмурился Дорожкин. – Тот, кто спрашивал об Алене Козловой. Вы же слышали имя? Значит, о ней кто-то спрашивал. Он ведь высокий такой был, говорят, что сильный, красивый и очень страшный. Он вам кем показался?

Закашлялась, побледнела Еж. Замер с поднятой чашкой Тюрин. Медленно, очень медленно поставил ее на стол, расплескивая чай, и прошептал так, словно кто-то мог его услышать:

– Вы, господин инспектор, уходите. И не приходите больше. Я высверливать для вас никого не буду. И различать тоже. Мне еще Ежа надо поднять, да я и сам пока что в полном порядке и никаких перемен к худшему не желаю. Уходите.

– Уходите, – повторил теперь его слова Дорожкин и снова, через день от того разговора, почувствовал, как его обдало чужим страхом. Поднялся, вытер пот со лба, потому как не решился скинуть куртку в столовой, сунул руку в нагрудный карман, чтобы ощупать кобуру (надо было бы что-то придумать с одеждой), с благодарностью кивнул поварихе, подхватил сумку и вышел в ноябрьский холод. На улице было свежо, в воздухе кружились снежинки. «Да, – подумал Дорожкин, – неужели и здесь правоохранителей боятся больше, чем кого бы то ни было»?

Надо было идти на почту. Узнавать адрес Колывановой Марии, которая не так давно отказывала Дорожкину в доступе к Интернету, да и просто так переговорить с тем же Мещерским, мало ли, может быть, она сболтнула что Графику, к примеру, зачем ее понесло в лес? И одна ли она туда ходила? Или все-таки начать следовало с ее дома, с соседей? А почему он, Дорожкин, до сих пор не заглянул в картотеку? Может быть, и на почту не пришлось бы идти?

Мысль была настолько очевидной, что Дорожкин даже остановился уже на пороге почты, но все-таки пересилил себя и шагнул внутрь, успев подумать, будет ли он хвастаться перед Мещерским пистолетом или нет?

Мещерского на месте не оказалось, зато портрет Дорожкина вновь украшал стеклянную перегородку. Дорожкин торопливо протопал вперед, сорвал объявление, скомкал его и только после этого услышал голос.

– Холодно на улице, Евгений Константинович?

Глава 5

Женя и Женя

Ничего глупее, чем спросить: «А мы знакомы?» – Дорожкин сделать не догадался. Хотя он не был уверен, что сказал именно эти слова. Он даже не был уверен, что вообще сказал хоть что-то. Однако вопрос о том, холодно ли на улице, он услышал точно. И следующую фразу незнакомки тоже:

– Как вам сказать… Кое-что я о вас знаю точно. Вы молодой, перспективный и без вредных привычек. У Графика целая пачка этих объявлений. Только обычно их не рвут, а снимают, аккуратно складывают и прячут на груди. Девушки в основном, не волнуйтесь. Так График говорит, я-то здесь случайно…

Она говорила с ним, просматривая наколотые на стальную спицу квитанции. Сказала, не поднимая головы:

– Тут многие отправляют деньги домой, не только вы. В Кузьминске неплохие зарплаты. Вот, забежала на минутку вещи соседки забрать, а здесь непорядок. Ну и как тут уйдешь? Я раньше иногда приходила помогать тете Марусе, разбираюсь немного. Не знаю, может, и завтра еще прийти? Тети Маруси больше нет. Завтра похороны. Когда человек уходит, после него все должно быть… прибрано. Знаете, не хочу на похороны идти, но придется. Тетя Маруся была хорошая. Да какая бы ни была. Вы будете деньги отправлять? Я видела ваши квитанции. Ваша мама жива? Везет вам. Вы простите меня, это я от горя такая болтушка…

Она подняла глаза и, как показалось Дорожкину, мгновенно окинула его взглядом с головы до ног.

– А где Мещерский? – почему-то спросил Дорожкин, хотя никакого дела ему до Мещерского не было.

– В школе настраивает Сеть, – ответила девушка, снова уставившись в бумажки. – Но скоро вернется.

Дорожкин приблизился на шаг. Осторожно поставил локти на стойку. Медленно выдохнул. Это была она. Не в том смысле, что Дорожкин уже когда-то видел это лицо, чуть спутанные темно-русые волосы, но он отчего-то был уверен, что это она. Та самая женщина, девушка, девчонка. Мамка ему как-то сказала об этом, когда Дорожкин еще был в возрасте, позволяющем мальчишке задавать матери откровенные вопросы. Совсем маленьким был Дорожкин, но запомнил ее слова.

– Как угадаешь, как угадаешь… И угадывать не придется. Увидишь и сразу поймешь. Она.

– Ты так же увидела папку? – спрашивал мать маленький Дорожкин.

– Так или не так, какая теперь разница, – отмахивалась от сына мать. – Под взгляд попался, вот и увидела. А потом, увидеть можно одно, а получить другое. Что выросло, то и выросло. Выросло, да засохло. Чего теперь говорить? Приросло же? И что, что отсохло? И сухую ветку ломать дереву больно.

Вот и у Машки с Дорожкиным могло прирасти, да вот не схватилось. И засохнуть не успело, а все больно было. И что она за ерунду говорила, что он в кого-то влюбился? Не мог он ни в кого влюбиться, потому что тогда бы не было вот этого столбняка.

– Холодно на улице. – Он ухватился за заданный минутами раньше вопрос как за спасительную соломинку. Она отложила бумаги и внимательно посмотрела на него. Посмотрела так, будто хотела разглядеть что-то знакомое. Дорожкин даже дышать перестал. Стоял и, пугаясь встречного взгляда, смотрел на прямой нос, тонкие брови, чуть вздернутую линию губ, высокий лоб. Обычное лицо. Хорошее лицо.