Сердце Дьявола - Руслан Белов

Баламут от тоски стал ниже ростом. Все его золото, золото, честно заработанное нелегким полководческим трудом, попало в лапы негодяя Худосокова! "Бог не фраер, он все видит! – подумал он, стараясь скрыть от товарищей свои намокшие глаза. – Я, подлец, и Богу его сулил, на храм обещал пожертвовать, и от друзей хотел скрыть... Поделом мне!"

Ему стало неловко и, толком не обмозговав ситуации, он нервно топнул ногой:

– Они не выполнили моего приказа! Они не уничтожили сокровищ перед индийским походом!

И, поняв, что проболтался о своем путешествии за нашу эру, замер в испуге.

– Ну-ну... – вздохнул Худосоков, снисходительно рассматривая бывшего Македонского. – Сам спрятал сокровища, свои и чужие, а теперь праведный гнев изображает... Погоди, я еще Клиту об этом расскажу... Он думает, что ты из-за прекрасной Роксаны зимой в эти горы поперся... Сердцем ее почувствовав...

– А ты откуда обо всем этом знаешь? – в один голос воскликнули Баламут с Бельмондо.

– Я знаю все, – ехидно усмехнулся Худосоков. – И о простатите, и о сокровищах, и серебряном кувшине, и о многом другом... Даже о попугае с неприличным именем знаю. Я ведь уже успел пройтись по всем своим жизням и многое из истории, ха-ха, "вынес".

– Не надо рассказывать Черному, о том, что я сокровища припрятал, а? Зачем тебе это? – пряча смущенные глаза, попросил Баламут. Он уже почти примирился с утратой своих сокровищ. И помогла ему в этом примирении мысль, что если сокровища были, значит, он, Николай, действительно был Александром Македонским и, значит, дембель неизбежен, то есть реинкарнация существует, как физическое явление. А если она существует, то никакие сокровища ничего по большому философскому счету не значат.

– Обязательно расскажу, – оскалился Худосоков. – Я же подлый, ты же знаешь.

– Слушай, подлый, а где сейчас сокровища? – задал Бельмондо явно праздный в положении заключенного вопрос.

– Переплавил все и продал. Деньги нужны были на все это... – ответил Худосоков, улыбаясь – он знал следующий вопрос.

– Переплавил??? Ты представляешь, сколько ты потерял? – воскликнула София, мотая головой от негодования.

– Простые вы, как валенки сибирские, ой простые... – вместо ответа улыбнулся Худосоков. – Может быть, и в самом деле мне таким же цельнокатаным стать?

Сказав это, помрачнел, подошел к свободному креслу и сел в него совсем как человек, твердо решивший избавиться от больного зуба. Баламут застыл с открытым от удивления ртом, а Бельмондо сказал ему:

– Ты варежку не разевай, сейчас он смеяться над твоей доверчивостью будет...

И Худосоков действительно начал смеяться. И достал Баламута с Бельмондо до самых печенок.

После ухода Худосокова случилась необъяснимое – стены комнаты, все ее содержимое, буквально все, вдруг поплыло, как иногда плывет изображение на телеэкране, поплыло и довольно быстро стало прозрачным, как воздух. Они увидели рядом Черного с Ольгой и что вокруг, в том числе и под ногами, ничего нет – одно беспредельно пустое пространство на миллионы километров.

Борис хотел что-то сказать, но тут охватившая их пустота, дернувшись в стороны, родила гулкий, несомненно, что-то значивший звук: "Бум-м..." И как только этот звук унесся к границам Вселенной, раздался следующий: "Бум-м-м..." И этот звук унес что-то в бесконечность. И когда послышалось третье "Бум-м...", они поняли, что это бьется... Сердце Дьявола. И более того, что эти "Бум-м..." представляют собой нечто, инициирующее невообразимое. Вместо четвертого "Бум-м..." раздалось "Чплех" и тут же вокруг возникло изображение. Вглядевшись, они увидели склеп, посередине которого в черно-красном гробу, стоявшем на покрытом тяжелым драпом помосте, лежал Худосоков. Забальзамированный, он был одет в синий костюм-тройку, белую рубашку и черные носки.

– Как огурчик... – увидев мумию, попытался шутить Баламут, несколько оглушенный неожиданной встречей с давним и злокозненным знакомым. – Моя мама не моя, если он, даже мертвый, чего-то не затевает... Посмотрите на его рожу – сейчас подмигнет или в глаза плюнет...

Вероника его не слушала. Подойдя к помосту, на котором стоял гроб, она приподняла край покрывала и нырнула под него. Все удивленно переглянулись и по одному последовали за девушкой. Под помостом был широкий, метр на метр люк; его крышка из толстого листового железа была открыта. Спустившись по винтовой лестнице, освещенной тусклой сороковатной лампочкой, они оказались в просторной комнате, напоминавшей комнату для гостей в крематории... Вероники в ней не было – она, видимо, прошла в одну из трех приоткрытых дверей.

– Ловушка, мы лезем в ловушку, я чувствую, – озираясь, зашептал Баламут. – Ленчик нас под собой похоронит, точно похоронит!

– Кончай паниковать, – поморщился Бельмондо и, пройдя к ближайшей двери, распахнул ее.

Он застыл, как вкопанный. Черный вошел следом и тоже застыл, чуть ли не с приподнятой ногой. А девушки, как ни в чем не бывало, продолжали оживленно переговариваться:

– Воздух несколько тяжеловат... – сказала Софа.

– Да, – согласилась Вероника. – Хотела же взять с собой освежитель... Забыла.

– На такую комнату и такой запах никакого освежителя не хватит, – улыбнулась Ольга.

Пройдя вперед, она подошла к длинному, во всю стену стеллажу, оббитому изнутри оцинкованным железом. Подошла, заглянула в одну из ячеек и сказала тепло:

– Моя норка, – и, обернувшись к Веронике, поинтересовалась:

– А ты где лежала?

– В самом конце. Пошли, покажу.

И они, взявшись за руки и болтая, пошли к дальнему концу стеллажа.

Вероника не успела ничего показать: вокруг все опять поплыло, растворилось в воздухе и друзья вновь увидели себя в комнате, в которой неврастеники делились своими душами с Худосоковым. Черного и Ольги в ней было.

– Что это было? – спросил Бельмондо, пытаясь не дать дрожи овладеть руками. – Будущее!?

7. Что на самом деле? – Пир во время чумы. – София ширяется и обещает Баламуту будущее.

Шварцнеггер на меня не обиделся. Ну, разве только чуточку. Похоже, у него в мозгу было заложено: "На этого не обижаться". Я так рассочувствовался, что оказал ему первую медицинскую помощь, то есть поплевал на многочисленные ссадины, покрывавшие его многострадальный скальп, плечи и спину. Закончив со ссадинами, я спросил его, принявшегося обстоятельно расчесываться:

– А почему, собственно, у тебя голова не треснула? Пятьдесят кэгэ с такой высоты даже для супербизона достаточно...

– Там – кость, – серьезно ответил супербизон, звучно постучав костяшками пальцев по голове. – Давай, партизанен капут, двигай к выходу...

Пока я возился с Ольгой, с неба спустились Баламут и Бельмондо со своими женами. По правде сказать, я не удивился их возвращению на круги своя – мне давно стало ясно, что мы влипли по самые уши и выбраться никому не удасться.

Прибывшие, порадовавшись, что Полине с Леночкой удалось ускользнуть, рассказали о своих приключениях в пещере и в подземной лаборатории. Затем Баламут смущенно поведал мне о золоте Македонского и о том, что благодаря этому золоту существование реинкарнации, как основного принципа устройства жизни, можно считать окончательно доказанным.

– Не знаю, не знаю... – вздохнул я. – Может, существует, а может, и нет. – По крайней мере, я уже в нее практически не верю.

Баламут посмотрел на меня как Мюллер на Штирлица в одиннадцатом мгновении весны.

– Выкладывай, давай, – сказал он, закончив сканировать мое лицо. – Что-то ты не такой какой-то... И загадками выражаешься.

– Да что рассказывать... – вздохнул я. – Честно говоря, я сам ничего не понимаю...

– Чего не понимаешь? – спросил Баламут, не дождавшись конца затеянной мною паузы. – Говори, давай, не томи душу.

Я рассказал, как очутился в нашем лагере под Кырк-Шайтаном, как Бельмондо разбил мне нос, как замечательно пахло пловом, и как я вновь оказался в пещере один на один со Шварцнеггером.

– Все это было наяву, – заключил я. – Я видел Худосокова-Сильвера, как вас сейчас...

– Как Македонского, Роксану, Наоми... – продолжил Бельмондо, задумчиво глядя в небо. – Один к одному... Если это болезнь, то что такое здоровье? А если это сон, то что такое реальность?

– Да... Что такое реальность... Хороший вопрос... – поджал я губы. – Помнишь, Борис, как ты сношался с Шарон Стоун и Клаудией Шиффер? И с самой Аллой Борисовной? Я ведь не поверил тебе тогда... Нет, не поверил... А сейчас я очень сильно сомневаюсь, что происходит в воображении, а что на самом деле... Пьер Легран из Дьепа хочет растаять, как утренний туман над Тортугой...

– Знаете, что мальчики... – чеканно проговорила София, когда рассыпанные мною зерна сомнения в действительности происходящего начали бурно прорастать в душах Александра Македонского, Роже Котара, Адама и козла Борьки. – Какая разница, что происходит на самом деле? А если на самом деле мы все давным-давно умерли? Или заснули беспробудно? Повесится что ли тогда?