Выстрел в Опере - Лада Лузина

Нет…

Плюхнула на стол ридикюль, сопровождавший ее в метаньях по Прошлому.

От террасы Владимирской горки до дома 13-Б на Андреевском спуске было подать рукой. И разведчица прибежала сюда прямиком по тропинке, обвивающей две святых горы, — прямо в платье начала XX века. Благо, век XXI был более чем терпим к людям, одетым черт знает во что, — на Машу даже не особенно обращали внимание.

Порывшись в недрах сумки-мешочка, разведчица нашла там старый значок «Киев. Фестиваль поэзии-85», прихваченный вместе с журналом «Ренессанс», конспектом Кылыны, цитрамоном, анальгином, иголкой и ниткой, шпаргалками, исписанными заклятиями на разные случаи жизни, и прочим, и прочим.

Лира-значок была семиструнной.

Маша всмотрелась в нее, напрягая память:

— …и Лира Ахматовой была семиструнной. Точно. Не четырехструнной, — сказала она. — Там было семь перепонок. Тогда я опять ничего не понимаю! Четыре струны — четыре стихии. Четыре слуги ведьм. А семиструнная лира символизирует числовую гармонию.

— Гармонию, лежащую в основе вселенной, — сказал Машин Демон.

— Я знаю. Но при чем тут ведовство?

— Ведьма — женщина. Женщина — мать. Мать-Земля. Женщина — это и есть высшая гармония. — «2+2 = 4! Сколько можно вам повторять?» — расслышала Маша.

Он вновь был недоволен ею.

— Ну, да…

Она смотрела на фестивальный значок.

Силуэт лиры напоминал женский силуэт. Загнутые края — груди. Округлые бедра — бока.

Перед глазами встала фигурка Венеры, датированная каменным веком. Узкие плечи, висящие груди, огромные бедра и громадный — животворящий — живот. В то время, когда на грешной земле царил матриархат[11], женская способность рожать, подобно Земле, и сделала ее царицей.

«Какая-то логика есть.

Но при чем тут Ахматова?»

— Выходит, то, что Ахматова родилась на Купалу, то, что Цветаева звала ее чернокнижницей, а Гумилев написал «из города Киева я взял не жену, а колдунью», все же что-нибудь значит?

— О-о-о! — угрожающе пророкотал Машин Демон. — Значит — и много. У ее мужа Николая Степановича были все основания написать это в первый же год их супружества. Всю оставшуюся жизнь он мучился оттого, что поэтическая сила и слава его жены во сто крат превышает его известность и славу. И до женитьбы натерпелся от невесты сполна, и после развода. И погиб тоже из-за нее — из-за того, что не прекращал доказательств: он — мужчина, герой — все же сильней своей женщины.

«Расстрел Гумилева — типичное латентное самоубийство, — напомнила Даша, — он сам всю жизнь нарывался на смерть. И Ахматова сама говорила, это она виновата в том, что он умер».

— Имея в руках талисман такой силы, любая станет ведьмой рано ли, поздно. Ведь он непрерывно требует жертвоприношений. И Аннушка принесла их.

— Я знаю. Сестра Рика, сестра Инна. Потом Гумилев? А почему вы называете ее Аннушкой?

— Вижу ход ваших мыслей, — неприязненно осклабился Демон. — Булгаков, снова Булгаков! «Аннушка пролила масло». Вот о чем вы подумали? Вы — Киевица! Должен заметить, на миг вы вызвали мое уважение. Так не ведите же себя, как тупая фанатка!

Но некрасивый демоничный упрек породил в Маше (и впрямь любившей творчество М. Б. фанатично) не стыд, а уже навещавшую ее, отвергнутую и призванную обратно идею:

«Аннушка пролила масло… И Берлиоз попал под трамвай».

«AAA не прольет, БД не пойдет… БМ очень тревожно?»

«БМ — Булгаков Михаил!!!»

— В тот день, — сказала она, вглядываясь в свои подозрения, — когда Ахматова нашла Лиру в Царском саду, какая-то женщина попала под трамвай на Царской площади. Это имеет отношение к делу?

— К делу Анны Ахматовой — ни малейшего, — отсек присутствовавший там Демон-ворон.

Но рассечь пополам Машину окрепшую мысль он не смог.

— В тот день, когда Ахматова нашла Лиру опять, она познакомилась с Мишей.

Параллель была очевидной!

Даже улицы, где учились Анна и Миша, — Фундуклеевская, принявшая одноименную гимназию женскую, и Бибиковский, выпестовавший Александровскую мужскую, — были параллельными!

— Это случайность.

— Ты сам объяснял мне, — подивилась ответу Демона Маша, — случайностей нет. После Булгаков поступил в университет Святого Владимира, а Анна — на Высшие женские курсы при том же университете. Они были знакомы и позже. Они сдружились в Москве, в 30-х годах.

— И сдружившись, даже не вспомнили о киевском мимолетном знакомстве. Случайная встреча, каких сотни и тысячи. И он, и она забыли о ней.

— А Лира забыла? — стрельнула глазами ретивая Маша. И с блеском выдала главный вопрос, приведший ее на встречу во второй 13-й дом. — Или то, что отец Михаила Булгакова безнадежно заболел осенью 1906 года — тоже случайность?!

— Вы были свидетельницей, — глухо возразил Маше Демон, — Аннушка не показывала ему талисман. Не разжимала кулак.

— Я была свидетельницей! Анна не разжимала кулак и при Рике. Она так и не показала ей Лиру. Но сестра умерла!

Что-то в упрямом сопротивлении Демона не нравилось Маше все больше и больше.

— Быть может, — процедил он сквозь зубы, — вас немного успокоит тот факт, что батюшка Михал Афанасьевича заболел еще до кажущейся вам судьбоносной встречи Миши и Аннушки на Владимирской горке?

— Ты не хочешь говорить о Булгакове? — и не подумала успокаиваться его оппонентка. — Тебя злит мой интерес?

— Твое поклонение! — «тыкнул» ей Демон, что свидетельствовало — он с трудом сдерживал злость. — Немудрено, что под вами Киев шатается!

И Маша щурила глаза, пытаясь разглядеть причину внезапного приступа:

— Вы же дружили с ним…

Киевский Демон мог быть радушно-прекрасным. Мог быть непроницаемо-ненавидящим.

Но еще никогда не был страшным — шипящим:

— Со слепыми нет смысла дружить! Их нужно вести, направлять! В те приснопамятные времена мы учились с ним вместе на одном факультете. Я числился там в рядах вечных студентов…

— Ты учился на медицинском факультете в университете Святого Владимира вместе с Булгаковым! — потряслась сему открытию Маша.

— Он казался мне перспективным.

— Ты пророчил ему блестящее будущее! Ты знал, что он станет великим писателем?

— Если бы я знал, что он станет писателем, то не потратил бы на него и мига! — взревел Демон, меняясь в лице. — И я вовсе не считаю его великим. «Белая гвардия» — вот, пожалуй, и все. И все это лишь крупицы, отголоски того, что могло быть.

— А что могло быть? — спросила она. — Ты что-то недоговариваешь мне. И зря. Я все равно докопаюсь! Сама.

— Докопаетесь?! Что ж, копайте Мария Владимировна, копайте… — сказал он, возвращаясь к отстраненному «вы» и излюбленному ледяному презрению. — Мне доставит огромное удовольствие смотреть, как, по свойственной вам слепоте, вы безуспешно стараетесь сыскать то, что лежит прямо под носом!