Гнев Диониса - Евдокия Нагродская

— Что за упрямство! — восклицаю я и, видя тонкую золотую цепочку на его шее, решительно засовываю руку за его ворот!

Что это? Воспоминание забытых ощущений? Власть этого красивого тела?

Моя рука невольно сжимается на его груди.

Минута… я прихожу в себя, выдергиваю цепочку и говорю с притворным смехом;

— Вот, Лулу! Вот, папа шутил, его коралл цел, Лулу сразу переходит от слез к бурной радости.

С еще не высохшими слезами он скачет по дивану в незастегнутом платье.

Это была одна секунда. Но Старк поймал ее.

Он поймал выражение моего лица, Господи! Что теперь будет?

Ведь я дала ему уже не надежду, а уверенность.

Пока я ловлю Лулу и застегиваю ему платье, Старк смотрит на меня знакомым мне взглядом полузакрытых глаз.

Я беру Лулу и, что-то болтая ему, быстро выхожу из комнаты.

Весь день я была в странном состоянии.

Неужели я могу опять испытать это чувство? Неужели я только животное — и больше ничего?

Мое увлечение Старком, мою измену Илье я могла оправдать тогда поэзией этой любви, «языком богов», на котором со мной заговорили.

А вот вчерашнее чувство, чем я его оправдаю?

Да что вчера!

Я сегодня поймала себя. Забыв всякую осторожность, я сегодня утром смотрела на Старка и хотела его губ.

Это не прежнее острое чувство, а что-то ноющее, томящее, пьющее, Слава Богу, что он сегодня не заметил этого взгляда. Впрочем, я вчера выдала себя с головой.

Прощаясь, он поцеловал мою руку в ладонь таким долгим поцелуем, что я выдернула руку.

Что же мне делать? За себя я не боюсь нисколько, но ведь это — новые сцены.

Уехать? Неужели оставить Лулу? Я не могу.

— Татьяна Александровна, — спрашивает меня Латчинов во время нашей сиесты после завтрака, — что произошло между вами и Старком, если это не секрет?

— Так, ничего, Александр Викентьевич!

— Простите, друг мой. Бестактно задавать такие вопросы, но вы сами виноваты, вы избаловали меня вашей откровенностью.

— Я, может быть, очень хочу быть откровенной с вами, да мне стыдно.

Он молчит.

— Стыдно! — восклицаю я со злостью, — я сердилась на вас, что вы подавали надежды Старку, а вчера сама… сама… страшно наглупила. Я швыряю платьице Лулу, которое вышиваю.

— Я пришла к заключению, что я — какое-то животное, мне стыдно самой себя, но вы в этом отчасти виноваты, — Простите, Татьяна Александровна, я ничего не понимаю.

— Я вчера совершенно неожиданно, на одно мгновение почувствовала страсть к Старку, и он это заметил.

— При чем же тут я? — спрашивает Латчинов с болезненной улыбкой.

— Помните наш недавний разговор? Я думала, что Старк ко мне совершенно охладел. Вы разуверили меня… а я скажу словами Жени: «Я, мол, ничего и не замечаю, а начнут подруги говорить — я и начинаю плести!»

— Значит, в чем же дело? — вдруг поднимает голову Латчинов.

— Да в том, что теперь пойдут такие сцены, что хоть вон беги, хуже прежних!

— Я заметил это, — тихо говорит он, опять опуская голову.

— Когда?

— Сегодня утром: я нечаянно поймал ваш взгляд… когда вы смотрели на Старка. Я краснею и закрываю лицо.

— Если бы вы знали, Александр Викентьевич, до чего я сама себе противна, но это более не повторится.

— Почему? Разве с этим можно бороться?

— И это говорите вы! Такой сдержанный, такой уравновешенный!

— Татьяна Александровна, иногда сдержанность и уравновешенность происходят только от «спокойствия отчаяния», когда человек останавливается перед глухой стеной. Но перед вами легкие ширмы, их стоит толкнуть…

— Да я не хочу совсем их толкать, мне этого не надо, это одни мгновения, которые мне досадны и неприятны.

— Чем больше я вас слушаю, друг мой, тем более я утверждаюсь в своей теории, — В какой теории?

— Позвольте мне вам ее изложить в другой раз. А теперь я вам советую… могу я посоветовать? Осчастливьте вы Старка, и дело с концом.

Он закрывает глаза и откидывает голову…

— Вы шутите, Александр Викентьевич?!

— Нимало, друг мой. Разве вы не испытали, как любит этот человек? Я не поверю, чтобы вы вспоминали о нем с отвращением, я даже уверен, что вы иногда хотели бы пережить иные мгновения.

— Александр Викентьевич, вы, кажется, забыли, что я жена Ильи и что я люблю его.

— Я в этом не сомневаюсь ни минуты, но это вам не помешало когда-то…

— Постойте. Тогда мне казалось, что я люблю Старка, а теперь я вижу, что это одна простая чувственность, — Дайте ему хоть это — он теперь и этим будет счастлив.

— А Илья? Вы ведь знаете, что после всей этой истории и смерти матери вдобавок он нажил болезнь сердца. Вы знаете, что он теперь одинок и живет только мною и для меня. Он любит меня, верит мне, отпуская меня сюда!

— Он вам не верит.

— Что?

— Он вам не верит, он только покоряется, чтобы не совсем потерять вас.

— Этого не может быть! Я чиста перед ним!

— Я не сомневаюсь в этом, да он-то не верит. Ошеломленная, я пристально смотрю на Латчинова.

Лицо его по-прежнему спокойно, глаза закрыты.

— Вспомните, вы сами рассказали, что перед вашим отъездом он пришел к вам с предложением взять ребенка. Он понял свою ошибку. Он ссылался на то, что вам приходится надолго уезжать, что он видит, как вы тревожитесь и скучаете в разлуке с вашим сыном, Вы отвечали , что не имеете ни юридических, ни нравственных прав отнять ребенка. Вы поцеловали его руку, вы растрогались величием его жертвы. Вы не поняли, Татьяна Александровна: соглашаясь видеть постоянно около себя вашего ребенка, он выбирал себе менее тяжкие муки, чем те, что он испытывает в ваше отсутствие, представляя себе вас в объятиях отца этого ребенка.

— Что же мне делать, если это правда! Что мне делать? — восклицаю я с отчаянием. — Но я докажу ему, что это не правда!

— Чем вы это ему докажете? Полноте, вы только расстроите его и наведете на худшие подозрения.

— Что же мне делать? Я не хочу тревог и мук для Ильи! Александр Викентьевич, дорогой, научите меня, что мне делать? — молю я, хватая его руки. — Научите, что мне делать?

— Солгите ему.

— Кому?

— Вашему мужу. Солгите ему, что у Старка есть сожительница, которую он обожает, но жениться не хочет, не желая отдать мачеху ребенку. Скажите это вскользь, в разговоре, а потом разовьете с некоторыми подробностями.

— Я не умею лгать Илье, Александр Викентьевич, он догадается, — говорю я, качая головой.

— Хотите, я солгу за вас? — вдруг говорит Латчинов. — Я собираюсь в Россию по делам, заеду погостить в деревню и совершенно успокою Илью Львовича на этот счет.

Я молчу.

— А нет другого выхода?

— Я не вижу. Вы ведь не согласитесь пожертвовать ребенком?