Солдаты мира - Борис Леонов

К Родиону пришло странное чувство, будто Колька не о себе рассказывает, а его хвалит за что-то и утешает. Радостно было еще и потому, что Колька уже не стеснялся его, а говорил ему те же слова и тем же голосом, что и остальным ребятам. «А может, он всегда так относился ко мне? — подумал Родион. — И все мое подозрение к нему происходило оттого, что я слишком много значения придавал этому подозрению?» Он осторожно поглядел на сержанта Телятина: тот, расстегнув ворот шинели и прихлебывая чай из алюминиевой кружки, задумчиво слушал Кольку. Родиона всегда удивляло, что ребята во взводе жадно любят слушать друг друга и никогда не стыдятся откровенности. Даже ему эти рассказы не казались глупой сентиментальщиной или трепом, хотя он понимал, что в других обстоятельствах они выглядели бы для него именно так. Чем нелепее было воспоминание, тем ближе к сердцу оно принималось.

Колька так и не заснул: вес рассказывал о своей деревне, о всяких житейских историях, словно боялся, что следующей вот такой минуты, когда его слушают все, может и не быть. Его с неохотой прервал сержант Телятин.

— Смена, подъем! Выходи на улицу.

Колька вскочил с нар и, застегнув ремень, выхватил из пирамиды автомат.

— До встречи, Коля. Захочешь спать — три виски снегом, — с улыбкой сказал ему Родион.

Когда Колька, махнув рукавицей, вынырнул из палатки, Родион лег на спину и тяжело поплыл в сон. Но краешком сознания он еще успел подумать о том, что хорошо бы когда нибудь вспомнить на грубом холсте эту последнюю зимнюю ночь, эту караульную палатку с гудящей, как майский жук, печкой и щелястыми нарами, на которых так сладко спится, что надо постараться не забыть позу вон того солдата, что немигающе вперился в огонь, запомнить вздрагивающие красные блики этого огня на холодных стволах автоматов…

Возвратившись после наряда в палатку своего взвода, Родион удивился чистоте и торжественности, которая лежала на всем, даже на лицах ребят. «С чего бы это?» — насторожился он, и сердце его почему-то защемило. В глазах и жестах солдат сквозила та всезнающая многозначительность, которая всегда выдает неопытных заговорщиков. Не успел Родион поставить автомат в пирамиду, как ребята по команде Большакова плотной шеренгой выросли вдоль матрацев и жахнули разом: «Здравия желаем, рядовой Цветков! Поздравляем с днем рождения!»

Родион испуганно шагнул к выходу и долго ничего не мог сообразить. «Какой день рождения?» — чуть не крикнул он, по почему-то сдержался. Только растерянно перебегал с одного лица на другое.

— Мы едва не проморгали твои именины, — с сияющей улыбкой подошел к нему Большаков. — Хорошо, что вчера вечером заглянул в журнал. Нижу: напротив твоей фамилии стоит первое марта. Я бегом к Газаряну. Он кой-чего сообразил. Ребята в вещмешках порылись. Раздевайся, гулять будем.

Лицо Большакова, а вслед за ним и лица остальных ребят, засветились такой счастливой мальчишеской гордостью, что Родион похолодел от мысли, что мог все это испортить. Он бросил шинель и побежал мыться. Колька поливал ему из котелка теплую воду, которая пахла талым снегом.

Где-то за сопками дремуче ухали противотанковые пушки, азартно вскрикивали сорокаствольные орудия: очевидно, соседние полки готовились к ночным стрельбам.

В палатке уже накрыли «стол»: на широком листе фанеры, пришитом сапожными гвоздиками к березовому чурбаку, полукругом росли одиннадцать аккуратных столбиков печенья, возле каждого столбика лежали две конфетки и четыре кусочка сахару. Между банками сгущенки вздымалась банка с земляничным вареньем. На нее старались не смотреть.

В палатку прыгнул ликующий Газарян с огромной сковородкой, укутанной в ватник. Он поставил сковородку в центр стола, загадочно вскинул руки, приняв позу факира, и вдруг молниеносным жестом снял крышку. В нос ударило мясным дурманом.

— Шашлык! — вскричал Махарадзе и схватился за голову. — Что ты со мной делаешь, Газарян! Я сейчас сойду с ума.

Палатка задрожала от смеха. Махарадзе подскочил к Газаряну и поцеловал его в лоб.

— О мой бог! — театрально притиснул он руку к сердцу. — Запахи милой Грузии овевают мои ноздри. Я вижу сквозь голубую дымку родной аул, свою бедную маму. Ты слышишь меня, мама? Твой непутевый сын сейчас будет кушать шашлык. Его пригласили на именины русского брата. Поздравь нас, мама.

— С днем ангела тебя, Родион, — встал Большаков и поднял вверх кружку, в которой дымился чай. — Желаю тебе успешно отслужить в армии, вернуться на гражданку и быть человеком. Ты многое успел в жизни. Многое знаешь и умеешь. Но я б хотел, чтоб ты никогда не забывал нашу солдатскую дружбу.

— Спасибо, ребята, — тихо прошептал Родион и больше ни одного слова не мог пробить сквозь жесткий комок, застрявший в горле.

«Пускай они думают, что я родился сегодня. В конце концов нет никакой разницы: в марте или в мае родился человек. Будем считать, что я появился на свет сегодня».

Волнение Родиона все восприняли как само собой разумеющуюся награду за их внимание к нему. За стол рассаживались чинно и с какой-то неловкой торжественностью. Первую минуту острить и балагурить стеснялись, а потом осмелели — будто и впрямь захмелели от крепкого чая, вспыхнуло общее невольное возбуждение, которому отдавались с уже забытой беззаботностью.

— Я на гражданке справлял именины редко, но зато метко, — усмехнулся Большаков и мечтательно откинулся на матрац. — Пол-деревни парней собиралось. Нам, гуленам, лишь бы повод был. Вместо подарков ребята приносили по бутылке водки. У меня день рождения в августе, так что гуляли мы прямо в лесу, в березняке. Вот где живопись, Цветков! От березового света глаза ломит. Мать все укоряла меня, она хотела по-людски хоть раз отпраздновать день рождения. Напечет, бывало, всяких кренделей, пирожков, а мы их в корзину и — в лес. С березняка в тот день все листочки осыпались от нашего свиста и топота. Последний день рождения я никогда не забуду, — вдруг рассмеялся Большаков, и солдаты в предвкушении занимательной истории притихли. — Мы тогда с ребятами прилично заработали на уборке. Семь потов пролили. А тут мои именины подоспели. Решили мы шикануть: купили ящик коньяку, а закуску сварганили лесную. Мишка Арсеньев, дылда шалопутная, насобирал в лесу каких-то странных грибов, две сковородки нажарили. А Петька Емельянов, наш деревенский чистюля, наотрез отказался от этой закуски. Как мы его ни уговаривали — ни в какую. Вдруг он принес откуда-то кошку, сыпанул ей горсть жареных грибов, сел напротив нее и ждет. Кошка срубала грибы и тож на него глядит, облизывается. Умора. Через минут двадцать Петька и сам к сковородке пришвартовался, за ушами хрустит. Прошло полчаса. И вдруг Петькину кошку скрутило, как в мясорубке, визжит она, корчится в судорогах. У нас сердце прилипло к ребрам. Вмиг отрезвели. Петька вилку уронил, побледнел, лица от рубашки не отличишь. «Скорей в больницу!» — кричит. Облепили мы нашу допотопную полуторку и — в деревню. Влетели в больницу, окружили перепуганную фельдшерицу и орем: «Спасай нас, тетя Клава, мы грибами отравились!» Она по банке марганцовки каждому в руки. Выдули мы марганцовку, разбежались по углам и рычим львами. Промыли мы желудки, назад едем. Злые как черти: столько коньяку без толку в землю ушло. Решили в последний раз на мертвую кошку взглянуть, схоронить се честь по чести. За нас все-таки пострадала. Приезжаем на то место, где пили, и глазам не верим: лежит наша кошка на травке-муравке и новорожденных котят облизывает. Это у нее родовые схватки тогда были. Эх и посмеялись мы над Петькой, хотели его в речку с обрыва сбросить. Все именины нам испортил. Мы его мухомором за это прозвали. Грибы он с тех пор в рот не берет. Мутит его при одном воспоминании о них. — Большаков, посмеиваясь, свернул самокрутку и, виновато взглянув на Цветкова, с грустной улыбкой покачал головой, — Как начнешь рыться в барахле своей непутевой юности, так одни глупости на память приходят. А хорошее все куда-то прячется. В конце мая опять соберемся компанией. Интересно, какими ребята стали? Петька Емельянов на Балтфлоте служит подводником, Мишка Арсеньев на Камчатке в погранвойсках, Толик Семин в стройбате. Нас десять человек в один год забрали, весной. Некоторые ребята, те, что до нас призвались, уже дембельнулись, в колхозе работают. Семьями обзавелись, молодежь допризывную воспитывают. Мать писала, что некоторых ребят как подменили…

— А из нашей деревни мало в этом году в армию ушло, — откликнулся Колька, и ребята по привычке с любопытством уставились на него в, ожидании случая подшутить. — Многие парни после десятого класса в город улизнули. Кто в институты, кто на завод, кто в кинотеатры… А вот на проводы все в Ольшанку слетелись, как воробьи на зерно.

— Ты, поди, три дня без просыпу пил? — съязвил Ларин.

— Не-е, я стакан вина дерябнул и утром под лавкой проснулся. Мне рост не позволяет эту отраву пить, — добродушно отмахнулся Колька под общий хохот.