Солдаты мира - Борис Леонов

— Давай рацию, Родион. Обопрись на мои плечи. Трусцой сможешь?

— Смогу, Глеб, — сквозь зубы бросил Родион и успел заметить на обмороженном лице Ларина короткое замешательство. Они впервые назвали друг друга по имени…

Обедали в степи. Ефрейтор Газарян, дивизионный кок, отвалил каждому по миске горячих щей и гороховой каши, выудил из бачка по жирному куску баранины и побаловал чаем, из которого мороз еще не выстудил жар.

В лагерь возвращались под фиолетово-пепельным небом. Ветер вконец ошалел, дубасил по тугому брезенту, швырял в глаза горсти едучего, как табак, снега.

После ужина, слегка оттаяв у печки, ребята стреканули к штабным будкам: возле них, на затертом экране, натянутом между двумя столбами, сегодня показывали первую серию «Гамлета». У Родиона распухло колено, он лежал на холодном матраце и разглядывал веер звездочек, которые выжег на палатке сноп вылетающих из поддувала искр. Слушая сквозь брезент захлебывающийся голос Иннокентия Смоктуновского, Родион думал о том, что, как бы ни были глубоки и мучительны страсти в книге и на экране, — они все-таки вне конкретной жизни и лишь соотносимы с ней. Он настороженно прислушивался к себе, боясь спугнуть с души тихую радость.

Весь день представлялся ему цепью удивительного везенья — так хотелось, чтобы эти десять степных часов не были случайными. А когда в палатку снова густо набились ребята и снова шибануло крепкой вонью махры и портянок, накрученных на голенища валенок, когда вновь брызнула веселая куролесица былей и небылиц, Родион окончательно понял, что этот день ему не в чем упрекнуть. Он взял из пирамиды автомат и не спеша разобрал его. Большаков располосовал на мелкие лоскутья старые застиранные кальсоны и каждому солдату роздал по тряпице. Родиону он протянул лоскут побольше и улыбнулся.

— Ты, говорят, сегодня покорил начштаба. Не ожидал я от тебя такой прыти.

— Если б не Цветков, копать бы сейчас Фомину траншею в парке, — добавил Телятин, протирая запотевшую буссоль. — Растяпа же ты, Николай. Лучше бы голову забыл в палатке, чем противогаз.

— Нет, голова-то его как раз и пригодилась нам. Дальность отмерил, как в аптеке. Комдив едва не задушил его от радости, — засмеялся Махарадзе.

Всем было хорошо и уютно. Сыто урчала печка, звонко и чисто стучали затворы автоматов, щелкали курки; ребята переговаривались вполголоса: берегли охрипшие глотки на завтрашний день.

Что-то случилось с Лариным. Он целый вечер отмалчивался, наспех смазал автомат маслом и нырнул под шинель. Перед этим он несколько раз прострочил глазами исхлестанный чернилами листок, выдранный из тетради для первого класса, скомкал его и швырнул в печь. Ребята это видели, но с расспросами не лезли — успеется. Настроение у всех испортилось. Те, кто получил веселые письма, стали заново, с пугливой недоверчивостью перечитывать их, что-то выискивать между строк.

Утром, во время учебно-тренировочных занятий, Ларин нерешительно подошел к Родиону, который счищал с аккумуляторов солевую накипь, и протянул ему кисет с махоркой. Такие кисеты были у самых заядлых полковых табачников.

— Спасибо. Не курю, — смутился Родион.

— Ах да… Совсем забыл, — усмехнулся Ларин, и лицо его стало еще тоскливее.

Он сделал пару глубоких затяжек, о чем-то мучительно раздумывая, и пытливо покосился на Цветкова. Родион с тревогой ждал.

— Ты, я знаю, не больно словоохотлив с простыми смертными. А со мной и подавно. Презираешь меня, дубину стоеросовую? Вижу. Твое дело. Нам ведь делить нечего.

— Давай без предисловий. Что нужно? — нахмурился Родион.

— Письмо я вчера получил. От жены. Требует дать согласие на развод. Не знаешь, как это делается? Для меня легче пушку разобрать и собрать…

Родион растерянно повертел аккумулятор в руках и затискал его обратно в ящичек.

— Ты серьезно решил? — спросил он.

— Стерва она, — разбито уставился в снег Ларин. — За что и любил только? Мне друг на днях отписал, что она с одним трактористом снюхалась. Батя мой набил ей морду. Из дому хотел выгнать. Не верил я. Сама в письме призналась. Чернила со слезами размешивала. Сына я ей хрен отдам.

— Может, тебе съездить к ней? Поговори с замполитом.

— Бесполезно. Я за себя но ручаюсь. Тюрьмой или дисбатом моя поездка обернется, — Он сплюнул махорочную слюну в траншею и выжидательно взглянул на Родиона.. — Послушай, Цветков. Всю ночь я письмо ей сочинял. Вроде складно выходило. А как сел за бумагу — одни матюки под перо запрыгали. Девять листков испортил. Тогда я подумал: а что, если тебе десятый листок написать? Пропиши ей от сердца. Мол, так и так: простил он тебя, дуру деревенскую, и сам прощения просит. Сделай доброе дело, Родион. Чем черт не шутит.

Родион снова потянулся к аккумулятору, пытаясь погасить волнение. Опять ему стало так хороню, как и вчера вечером.

— Ладно. Я попробую, — сказал он дрогнувшим голосом.

После обеда, прямо в парке, состоялось комсомольское собрание. Солдаты примостились на подножках машин, на заледенелых бревнах. За железными столиками для ПУО восседали члены президиума. Родион начал собрание сбивчиво: выдержать на себе столько глаз было невыносимо. Выручил его замполит. Он ловко перенес все внимание на себя, быстро выровнял собрание. И опять Родион с досадой вспомнил, что заместитель командира дивизиона по политической части всего на год старше его.

Когда перешли ко второму вопросу собрания — приему в комсомол, все как-то сразу оживились, начали весело выискивать глазами именинников, которых можно было легко узнать по сосредоточенным, небудничным лицам.

Первым разбирали заявление рядового Фомина. Колька поправил автомат за плечом и медленно поднялся с бревна, бледный и растерянный. Рассказывая чужим голосом свою автобиографию и удивляясь про себя торжественной весомости тех дат в ней, на которые раньше не обращал внимания, он дрожащими пальцами теребил ремень автомата и неотрывно глядел на Цветкова с какой-то почтительной отстраненностью, словно признавал в нем уже не просто такого же солдата, как и он, а что-то более значительное, чем он, и это вовсе смутило Родиона.

— У кого какие вопросы к рядовому Фомину? — спросил Родион, волнуясь не меньше Кольки, будто и его заодно второй раз принимали в комсомол.

— Пусть ответит, почему он такой маленький? — ввернул с места младший сержант Данелия, командир пятого комсомольского артрасчета.

Все с удовольствием засмеялись, и Кольке от этого смеха стало спокойнее, он даже улыбнулся.

— Какие там вопросы! Все ясно, — сердито махнул рукой ефрейтор Махарадзе. — Парень свой в доску, скромный, нос не задирает, пашет вместе со всеми, не сачкует, хороший дальномерщик. Пусть носит комсомольский значок на здоровье. Кто не согласен со мной? Я ему рекомендацию давал, — крикнул ефрейтор и угрожающе привстал с сосновой чурки.

— Все согласны.

— Что, мы Кольку не знаем?

— Давай следующего!

Родион украдкой покосился на замполита — тот незаметно кивнул головой.

— Тогда разрешите поздравить рядового Фомина с вступлением в ряды Ленинского комсомола.

Родион вышел из-за стола и пожал Кольке горячую влажную руку, не переставая втайне удивляться самому себе.

— Служу Советскому Союзу! — краснея, пробормотал Колька.

Вечером, когда ребята убежали на вторую серию «Гамлета», Родион вынул из вещмешка общую тетрадку, лег на матрац и стал сочинять письмо. Прошло полчаса, а на листке чернело только «Здравствуйте, Поля!» Все слова казались праздными и глупыми. Родион впервые подумал о том, что если ему так трудно мыслить простыми житейскими категориями, то сделать их плотью своей жизни, наверно, еще труднее.

Долго он вымучивал письмо.

«Здравствуйте, Поля!

Пишет вам незнакомый солдат Родион Цветков, однополчанин вашего мужа, гвардии сержанта Глеба Ларина. У нас во взводе никто ни от кого не держит тайн. Все боли и радости варятся в общем котле. Я вас знаю вот уже три месяца. Судя по рассказам Глеба, бы красивая и одаренная девушка: поете, танцуете, занимаетесь в театральном кружке. Нам было больно узнать, что вы хотите навсегда расстаться с Глебом. Конечно, вы можете сказать нам, что мы но имеем права вмешиваться в вашу личную жизнь. Но доверьте: Глеб вас любит. Под его грубой и толстой кожей бьется нежное стыдливое сердце. В понятие мужчины он еще вкладывает много мальчишеского, внушенного ому бестолковым окружением детства и юности. Армия научила его ценить близкого, быть в ответе за него — в самом прямом смысле слова. Ваш муж — гордость нашего артполка, отличник боевой и политической подготовки, верный и смелый командир, с которым я не боюсь идти в бой. Он многое передумал, переоценил, заново почувствовал вкус к жизни. Какое вы имеете право лишать его этого приобретения? А сын? Вы подумали о нем? Узел легко завязать, еще легче его разрубить. Не торопитесь. В последний раз поверьте Глебу, испытайте его. А муки совести вам только на пользу. Он вам все простил, и вы его тоже простите.