На оранжевой планете - Леонид Оношко

— Ви эна, — еще раз оказал неизвестный, почти вплотную приблизившись к пленнику, приподнявшемуся с койки.

Убедившись, что Борис Федорович догадывается о цели визита, неизвестный коснулся правой рукой его одежды, а левой указал на дверь.

Смысл этого жеста легко было понять. Неизвестный предлагал немедленно покинуть камеру.

Озеров не стал ждать вторичного приглашения. Он спал, не раздеваясь, в том, что было на нем в день его пленения. Комбинезон не успел еще загрязниться или порваться. Изготовленный из искусственного немнущегося волокна повышенной стойкости, костюм был мягкий, прочный, влагонепроницаемый и выглядел сейчас, как новый. Воротничек, плотно облегающий шею, не покоробился, на брюках сохранились все складки. Закройщики ателье «Космос» могли гордиться изделием рук своих.

Убедившись, что коробочка с антиасфиксионными таблетками в кармане, Борис Федорович покинул камеру.

В коридоре было тихо и темно. Слышалось, как где-то по соседству шлепаются на каменный пол капли воды.

Неизвестный шел впереди, не выпуская из своей руки кисти Бориса Федоровича и время от времени слегка пожимал ее тонкими и сильными пальцами, точно желая ободрить и успокоить Озерова.

Они шли в темноте минуты две. Очевидно, неизвестному удалось выключить освещение в той части здания, где была расположена одиночка.

Сперва они двигались по коридору, сворачивая то влево, то вправо, потом под ногами оказались ступени лестницы, ведущей куда-то вниз.

Насчитав семьдесят семь ступеней, Борис Федорович сбился. Отказавшись от намерения хотя бы приблизительно определить, на уровне какого этажа они находятся, Озеров безропотно и осторожно шагал в темноте со ступеньки на ступеньку.

Лестничная клетка была узкая, как колодезный сруб, и подобно ему обросла чем-то влажным и скользким. Вероятно, камни отсырели и заплесневели.

Воздух был застойный, спертый, пропитанный запахами гниения, дышать становилось все труднее. Снизу из непроницаемой темноты долетали какие-то булькающие звуки.

Жутко было идти по этой крутой лестнице, ведущей в неведомую глубину и неизвестно где обрывающейся.

В сердце Бориса Федоровича стали закрадываться сомнения.

Не поступает ли он опрометчиво, спускаясь по этой лестнице? Может быть, его ведет враг, а не друг?

Он решил, что фраза «Ви эна» является паролем группы лиц, сочувствующих аэрам, непримиримых противников диктаторского режима Силициуса, и что в камеру тайком проник посланец этой группы, которому поручено помочь ему вырваться на свободу.

Почему он пришел к такому выводу? Только на основании того, что слова «Ви эна» были произнесены нараспев голосом, схожим с голосами соплеменников Ноэллы.

Но ведь коротенькую эту фразу можно истолковать и иначе. Возможно, она означает смертный приговор, вынесенный ему, Озерову, тайным судилищем ямуров. Если это так, то его ведет не венерянский карбонарий, а приспешник Силициуса, палач.

В памяти воскресли эпизоды из приключенческих романов Жаколио, Буссенара, Хаггарда, прочитанных в детстве. Вспомнились башни смерти, замурованные в нишах пленники, водоемы с крокодилами, мстительные и коварные раджи, отдающие непокорных на съедение бенгальским тиграм…

Неужели ему, Борису Федоровичу, суждено пережить на Венере нечто подобное?

Мускулы Бориса Федоровича напряглись, пальцы сжались в кулак.

Сейчас он размахнется и что есть силы ударит неизвестного по голове.

Борис Федорович осторожно освободил правую руку.

В этот момент ничего не подозревающий спутник его остановился и в третий раз произнес короткую певучую фразу: «Ви эна».

Но теперь он обращался не к Озерову, а к кому-то другому. Голос стал суровее, жестче, в нем появились повелительные нотки. Теперь слова «Ви эна» звучали не как приглашение следовать за ним, а как приказание.

«Я тебе сейчас покажу, — усмехнулся Борис Федорович. — Как подкошенный рухнешь. И станет тогда одним подлецом на Венере меньше».

Озеров отступил на полшага и занес правую руку для удара…

— Ви эна, — донеслось откуда-то слева, Узкий пучок голубых лучей, прорезав тьму, осветил голову неизвестного; другой пучок, упав с потолка, уперся в Бориса Федоровича и заставил его заслонить глаза ладонью.

— Унгра та ви, — сказал неизвестный и дважды стукнул по стене. Послышался скрипучий звук. Казалось, поблизости скользит по ржавому блоку стальной канат, поднимающий какой-то груз.

Оба световых пучка погасли. В темноте возникла голубая прорезь, она бесшумно раздалась вширь. Образовалось узкое прямоугольное отверстие. Неизвестный шагнул в него и, обернувшись, протянул руку Озерову. Тому пришлось последовать за своим проводником.

Комната, в которую привел Бориса Федоровича неизвестный, была такой же геометрической формы, как и одиночная камера, но в несколько раз превосходила ее размерами. От стены до стены было не меньше шести-семи метров. В стенах были ниши, с плоского потолка лился слабый голубоватый свет. Он то усиливался, то ослабевал. Казалось, помещение наполнено мерцающим газом.

Центр комнаты занимал пятиугольный стол. За ним сидели четыре венерянина. Кожа их была светлее, чем у карликов, но темнее, чем у аэров. Очевидно, это были метисы.

Венеряне с интересом смотрели на Бориса Федоровича. Его провожатый что-то быстро говорил им. Речь его состояла из коротких слов, не похожих на те, которые произносила в присутствии астронавтов Ноэлла. Отличался диалект метисов и от языка ямуров.

Закончив рассказ, пятый венерянин, точно клятву или чудодейственное заклинание, произнес:

— Ви эна.

— Ви эна! — хором ответили ему остальные.

Теперь Борис Федорович уже не сомневался, что эти два слова являются девизом какой-то тайной организации. Присутствующие произносили их то как пароль, то как торжественную клятву верности.

Поняв, что он находится среди друзей, Борис Федорович стал держать себя непринужденнее. Когда к столу придвинули еще два сидения, находившихся до этого в глубине ниши, он сел рядом с проводником и приложил руки сперва к животу, потом ко рту, давая этим понять венерянам, что проголодался.

Жесты эти были истолкованы правильно. На столе тотчас же появилось блюдо с какими-то белыми ломтиками, тарелка с желтоватыми лепешками и сосуд, наполненный до краев ароматной розовой жидкостью. Перед Борисом Федоровичем положили вилку с двумя зубцами, завернутую в тонкую прозрачную бумагу, и поставили стаканчик.

Самый старший метис, отличающийся от своих сородичей феноменальной худобой и небольшой бородкой рыжеватого цвета, разломил на две части лепешку и протянул одну половину Озерову, а другую поднес ко рту и стал есть. Очевидно, он хотел дать этим понять Борису Федоровичу, что лепешки съедобны.