Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

склоняет голову, Буран остается непроницаемым. Но в моем голосе, видимо, звучит что-то такое, что заставляет их подчиниться. Они молча делают шаг назад, пропускают меня вперед.

Я подхожу к Урме и опускаюсь перед ней на колени. Пыль и мелкие камни больно впиваются в ноги, но я не обращаю внимания. Осторожно дотрагиваюсь до ее плеча рукой — Урма вздрагивает и сжимается еще сильнее, издавая жалобный, испуганный стон.

— Тише, я не трону тебя, — шепчу я.

Затем я медленно поднимаю голову. Мой взгляд находит Жагура, который стоит чуть поодаль, сжимая свою дубину.

— Ты это сделал? — спрашиваю я, подняв на Жагура колючий взгляд. Я киваю на избитое лицо его жены.

Он растерянно смотрит на меня, явно не понимая сути моего вопроса. Для него все очевидно.

— Да. Она глупая самка. Предала. Заслужила.

От его спокойного, делового тона у меня внутри все закипает.

— Она не самка, а женщина! — я слегка повышаю голос, и от этого все вожди, стоящие вокруг, снова смотрят на меня с удивлением.

Я снова поворачиваюсь к Урме. Приобнимаю ее за дрожащие плечи и помогаю ей встать. Она слаба, ее ноги подкашиваются, и она почти виснет на мне.

Краем глаза я вижу, как Вар поворачивается к Жагуру, неодобрительно качает головой и говорит достаточно громко, чтобы все слышали:

— Бить женщину нельзя. Удел слабых.

Жагур мрачнеет, но молчит. А я, поддерживая Урму, веду ее в шатер Валра — единственное безопасное место, которое я здесь знаю.

Внутри я усаживаю ее на настил из шкур, укрываю ее плечи мехом, потому что ее бьет озноб, и даю ей чашу с теплым отваром, который остался после лечения Дана. Она берет чашу дрожащими руками, но не пьет, просто смотрит на нее пустыми глазами.

— Почему... почему ты помогать? — наконец спрашивает она, не поднимая глаз. Ее голос — тихий, сломленный шепот.

Я смотрю на ее склоненную голову, на синяк под глазом, и во мне нет больше ни злости, ни обиды. Только понимание и горькая женская солидарность.

— Потому что женщины всегда должны помогать друг другу, — отвечаю я тихо. — Особенно в этом мире, где правят мужчины.

В этот момент она медленно поднимает на меня глаза, и в них стоят слезы.

Но теперь это не слезы ужаса или бессилия. В них плещется что-то новое — недоумение, растерянность и крошечная, едва заметная искра… благодарности.

Некоторое время я остаюсь в шатре, создавая свой собственный маленький, упорядоченный мир посреди этого безумия.

Я наблюдаю за Даном, который спит уже гораздо спокойнее, его дыхание ровное, а лоб лишь слегка теплый. Лия тоже дремлет, свернувшись калачиком и прижавшись к моей ноге. Даже Урма, съежившись в углу, кажется, нашла какое-то подобие покоя.

Я нахожу в углу небольшой запас дров и поддерживаю огонь в очаге, чтобы в шатре было тепло. Затем нахожу мешок с какими-то вялеными припасами и котелок. Решаю, что детям и Урме нужно поесть, чтобы набраться сил.

Готовлю покушать на небольшом костерке для детей и Урмы. Простой бульон и размоченное в нем мясо.

Когда все готово, я сначала осторожно бужу Лию, потом помогаю сесть Урме. Она едва не плачет, когда я протягиваю ей большой кусок хорошо прожаренного мяса в деревянной миске. Она берет его дрожащими руками, смотрит сначала на мясо, потом на меня, и в ее взгляде столько растерянности и недоверия, что мне становится ее еще жальче.

Несколько раз ко мне заходят Вар и Рив. Они не могут найти себе места. То один, то другой отодвигает шкуру и входит внутрь, их огромные фигуры почти полностью загораживают свет.

Они ходят по шатру и слишком мельтешат, проверяя, все ли со мной в порядке, смотрят на Урму с нескрываемой жалостью, хмурятся, глядя на спящего Дана. К тому же непонятно, какие болячки они могли принести из леса, а тут больные дети. Их беспокойство понятно, но их суета только мешает.

В очередной раз, когда они оба входят внутрь, я не выдерживаю.

— А ну, вышли оба! — говорю я строгим шепотом, как говорила непослушным пациентам в отделении. — Не видите, дети спят? И нечего тут грязь с улицы таскать. Бациллы свои!

Они смотрят на меня с ошарашенным видом, переглядываются и, на удивление, послушно выходят.

Когда выхожу все-таки на улицу сама чуть позже, чтобы набрать свежей воды, в поселении я замечаю множество новых лиц.

Поселение Валра превратилось в огромный, шумный лагерь. Улочки между шатрами переполнены людьми, одетыми в шкуры разных животных, с разной боевой раскраской на лицах… женщины, дети, но в основном — суровые, бородатые воины с оружием в руках. Они смотрят на меня с любопытством, перешептываются, когда я прохожу мимо.

Это люди Вара и Рива, понимаю я. И не только воины. Они привели всех, потому что думали, что меня надо будет отбивать в настоящей, большой войне. Осознание масштаба их готовности к битве за меня ошеломляет.

Я иду к ручью, и мое внимание привлекает один голозадый малыш, который с веселым визгом бежит от других ребят, цепляется ногой за торчащую из земли палку и со всего маху ныряет лицом в грунт. Он замирает на секунду, а потом раздается громкий, обиженный рев.

Одна из женщин подбегает, поднимает его, отряхивает и, шлепнув по голой попе, уносит прочь.

Так проходят еще несколько дней в приятных заботах…

Глава 55

Дня через два, после появления в поселении Рива, Вара и их людей, я стою у ручья, наблюдая за тем, как одна из женщин племени Скала показывает Лие, как правильно плести браслет из травы.

Девочка смеется, ее щеки порозовели, и от этого зрелища у меня на душе становится немного теплее.

За последние несколько дней установилось хрупкое, напряженное перемирие. Вожди, каждый со своим отрядом, заняли разные концы поселения.

Наконец, тишина была нарушена, ко мне подходит Скал.

— Вожди поговорили, — глухо произносит он, останавливаясь передо мной.

Я поднимаю на него испуганный взгляд, ожидая услышать о правилах смертельной битвы или чего-нибудь подобного, потому что они все-таки мужчины, о чем кроме бойни они вообще могли говорить? Но то, что он говорит дальше, ошеломляет меня до глубины души.

— Никто не уйти, — говорит он. — Все мы за то, что никуда не уйти, а остаться здесь, пока здесь ты.

Я смотрю на него ошарашенно, не в силах произнести ни слова.

— Что… что это значит? — наконец выдавливаю я.

— Они не уйти, — продолжает Скал, и в его голосе слышится мрачная ирония. — Никто из