Гуарани - Жозе Аленкар

— Не отказывайте мне в том, о чем я прошу вас, — сказал он ласково, — считайте меня вашим братом.

— Так оно и должно быть, — печально сказала Изабелл. — Сесилия зовет меня сестрой, значит, вы станете мне братом. Я согласна. А вы будете добры ко мне?

— Да, дона Изабелл.

— А разве брат не должен называть сестру просто по имени? — робко спросила девушка.

Алваро на минуту заколебался.

— Да, Изабелл.

Как радостно ей было услышать от него «Изабелл»! Ей казалось, что губы кавальейро, произнося это имя, ласкают ее.

— Спасибо! Вы не можете себе представить, какое это счастье, когда вы зовете меня так. Много надо выстрадать, чтобы счастье было в такой безделице.

— Расскажите мне все.

— Нет, пусть это остается при мне. Может быть, когда-нибудь потом; а сейчас я только хочу, чтобы вы увидали, что я не так уже виновата перед вами, как кажется.

— Виновата? В чем же вы виноваты?

— В том, что люблю вас, — сказала Изабелл, покраснев.

Алваро снова стал холоден и сдержан.

— Я знаю, вам это неприятно. Но это первый и последний раз. Выслушайте меня, а потом можете побранить меня, как брат сестру.

Голос Изабелл был так кроток, глаза ее так молили, что Алваро не стал противиться.

— Говорите, сестра.

— Вы знаете, кто я: бедная сирота, которая рано осталась без матери и не знала отца. Меня пожалели чужие люди. Я не жалуюсь, но мне это больно. Я происхожу от двух враждебных друг другу рас и, казалось бы, должна любить и ту и другую. Но несчастья моей матери научили меня ненавидеть одну, а унижения, которые выпали мне на долю, заставляют меня презирать другую.

— Бедняжка, — прошептал Алваро, вспоминая слова Антонио де Мариса.

— Так вот я и жила, всем чужая, росла с горечью в сердце, которую заронила моя мать. И я так томилась по любви. Нельзя ведь жить одной ненавистью, одним презрением.

— Верно, Изабелл.

— Хорошо, что вы так говорите. Я должна была полюбить. Мне нужна была любовь, которая бы меня привязала к жизни. Не знаю, с чего и когда это началось, но я полюбила вас. Полюбила втайне и похоронила свою любовь на дне души.

Девушка посмотрела Алваро в глаза.

— Мне этого было довольно. Когда я могла незамеченной смотреть на вас часами, я считала себя счастливой. Я уединялась с моей мечтой, с нею я говорила, с нею засыпала и видела чудесные сны.

Кавальейро был взволнован до глубины пуши, но прервать ее он не решался.

— Вы не знаете, сколько тайн у любви, которая живет одними мечтами, не питаясь ни взглядом, ни словом. Какой-нибудь пустяк становится источником упоения, счастья. Сколько раз я следила за лунным лучом, который заглядывал в окно и понемногу приближался ко мне. В его тихом сиянии мне мерещилось ваше лицо, и я была сама не своя от радости, будто ждала к себе вас. Когда луч этот приближался, когда меня озарял мягкий шелковистый свет, какое это было наслаждение! Мне казалось, что вы улыбаетесь, что вы берете меня за руки, склоняетесь надо мной, что губы ваши что-то мне шепчут.

Изабелл приникла головой к плечу Алваро; дрожа от волнения, кавальейро обнял ее и прижал к груди, но тут же порывисто отшатнулся.

— Не бойтесь меня, — печально сказала девушка. — Я ведь знаю, что вы не должны меня любить. Вы человек великодушный и благородный; ваша первая любовь будет последней. Вы можете слушать меня спокойно.

— Что вы еще хотели мне сказать? — тихо спросил Алваро.

— Мне остается только ответить на ваш вопрос.

— Ах да!

Изабелл рассказала ему о том, как она ревниво берегла свою тайну, как потом ее нечаянно выдала; рассказала она и о своем разговоре с Сесилией, и о том, как та уговорила ее принять браслет.

— Теперь вы знаете все. Теперь мое чувство снова спрячется в сердце, откуда оно никогда не вышло бы на свет, если бы волей судьбы вы не подошли ко мне и не сказали несколько ласковых слов. Когда надежда приходит к тем, кто до той поры ее никогда не знал, она кажется такой обольстительной — и она так обманчива, что, может быть, меня и надо простить. Забудьте же обо мне, милый брат, это лучше, чем помнить и ненавидеть!

— Вы несправедливы ко мне, Изабелл. Я действительно могу быть для вас только братом, но я вправе так называть себя, ибо питаю к вам поистине братскую любовь. До свидания, дорогая сестра.

Алваро произнес эти слова с большой нежностью и, пожав руку Изабелл, удалился. Ему надо было остаться одному, чтобы подумать обо всем, что произошло.

Теперь он окончательно убедился, что Сесилия не любит его и никогда не любила. И это открытие он сделал как раз в тот день, когда дон Антонио де Марис назвал его своим будущим зятем!

Охваченный мучительной болью, — а первая сердечная боль всегда бывает мучительной, — кавальейро ушел, опустив голову. Он брел без цели между купами деревьев, разбросанных там и сям по равнине.

Начинало темнеть. Бледные бесцветные сумерки легкой пеленой окутывали природу, контуры сглаживались, краски тускнели, и все тонуло в сбивчивом, смутном хаосе.

Первая звезда, всплывшая на голубом еще небе, мигала, словно девичьи глаза, которые, приоткрывшись на миг, тут же закрываются снова; в расщелине пня стрекотал кузнечик, будто трубадур, возвещающий своей песней приближение ночи.

Алваро все шел и шел в глубоком раздумье. Вдруг струя воздуха полоснула его по лицу; он поднял голову и увидел перед собой воткнувшуюся в землю длинную стрелу, которая еще дрожала от стремительного полета.

Кавальейро отступил на шаг и схватился было за оружие. Потом, подумав, вытащил стрелу и стал разглядывать перья, которые ее украшали. Это были перья азулана59 и цапли.

Голубой и белый были цвета Пери: цвет глаз Сесилии и ее лица.

Как-то раз девушка, изображая владелицу средневекового замка, забавы ради, сказала индейцу, что воины, которые служат даме, должны носить на своих доспехах ее цвета.

— А ты дашь Пери свои цвета, сеньора? — спросил индеец.

— У меня их нет, — ответила Сесилия, — но я их заведу, чтобы ты мог их носить, хорошо?

— Пери просит тебя об этом.

— А какие цвета тебе больше всего нравятся?

— Цвет твоего лица и твоих глаз.

Сесилия улыбнулась.

— Хорошо. Я позволяю тебе их носить.

С этого дня Пери начал украшать все свои стрелы голубыми и белыми перьями; все его украшения, не считая пояса из ярко-красных перьев, который сплела ему мать, обычно бывали тоже голубые и белые.

Вот почему, увидав на стреле перья этих цветов, Алваро успокоился. Он знал, что это стрела Пери, и понял смысл символического послания, которое индеец передавал ему сейчас по воздуху.