Черный снег - Пол Линч

гриль „Спар“», где он пил и слушал их речь, как странную музыку. Мохоки вовсе не выглядели индейцами, носили короткие стрижки. Джим Олень, волосы прилизаны, руки длинные, с большими, как луны, ногтями, лежат на столе или обхватывают пивной стакан, это его умение смотреть безмолвно в самую твою глубь. Его мягкий баритон, рассказывающий, как его отец сорвался с каркаса железнодорожного моста над Святым Лаврентием, – и глаза у Оленя в этот миг были как камни. У всех у них были такие истории, и все равно они строили небоскребы, пили до упаду, а когда приходило время – возвращались домой, в Когнавагу, резервацию на реке Святого Лаврентия. Олень говорил: в молчании реки ты в обществе своих покойников. Барнабас научился забывать покойников, выкинул Донегол из головы, но то, до чего легко мохоки возвращались домой, пробудило в нем нечто спавшее. Это саднившее место детства. Смерть родителей разбередила в нем печаль, словно те из могилы не давали ему забыть. Последний раз выпивая с Оленем, он спросил его, отчего они такие бесстрашные. Олень ответил: повсюду вокруг нас смерть есть незримое присутствие. Мы просто движемся мимо. Никто из нас не знает, насколько близко от нее стоим.

Он видел себя возле хлева рядом с Мэттью Пиплзом.

Так давно это было, та жизнь теперь словно сон, и все же он так и не забыл, как мохок это сказал.

Он курил, работая, а когда самокрутки кончались, выпрямлялся, скручивал еще пять, складывал их в карман рубашки. Работал под каждую самокрутку, свисавшую с губ, курил кру́гом почти без перерыва. Лошадь, просыпаясь, высовывала голову из половинки двери в конюшню и смотрела. Странное существо она видела: согбенное чудище надрывалось над камнями, туловище человека, разум быка, в полумраке из головы прет дым, словно у дракона, если б лошади о чем-то подобном было известно. С пробужденьем каждого дня очерк Эскры проявлялся, призрачный в кухонном окне, и она выходила к Барнабасу в капоте, ставила рядом чашку чая, спрашивала, как продвигается стройка. Он улыбался ей и работал дальше. Чай остывал, пока он не вспоминал о нем и не выпивал, морщась, одним глотком. Нет ничего хуже холодного чая. Вскоре хлев поднялся, все четыре стены вознеслись к создателю своему, и Барнабасу он постепенно передавал некоторые черты себя, укрывая пылью волосы и лицо ему, уплотняя кожу на пальцах, как камень. Он же, работая, слышал в уме глубокое певучее теченье реки. Трудясь каждый день, пока его теневая самость не растворялась в синевшей тьме, и тогда он отступал и смотрел на него, на хлев, обретавший очертанья в слиянии ночного неба и холмов.

В тот день, когда Билли и Эскра ездили на пляж, собака не вернулась, и к вечеру Билли охватило отчаяние. Он приметил во дворе кость Циклопа, свежевырытую из земли, встал над ней и пнул, закричал во весь голос, зовя пса. Кость гулко зацокала по каменным плитам, но пес не возник, и тогда на Билли снизошло осознанье. Он бросился за костью и пнул ее к новому хлеву, зовя пса по имени. В задние ворота, хлипко кренившиеся, когда их открывали, он вышел к краю заднего поля. Трава доходила ему до лодыжек, и он снова крикнул собаку. В небе висела свежая луна, похожая на таблетку, чтоб унять ночную боль, и голос его дотянулся в великое безмолвие, но в нем не задержался. Билли посмотрел на темневшую кромку поля, вспомнил Волокиту и его чудной птичий посвист, перестал звать и повернул назад к дому. Оказавшись во дворе, он снова позвал собаку, но голос его одиноко заглох.

Он увидел отца в кресле у печи: тот сидел, скинув обувь, вытянув ноги к столу. Сквозь дыру в носке виднелась белизна большого пальца. Нечто величественное было в нем теперь: ремень расстегнут, рука покоится на животе, будто он беременен ублаженьем, а Эскра сидела рядом, молчаливая и сосредоточенная, склоненная, пришивала пуговицу к рубашке. Когда Билли заговорил, отец ткнул проворным пальцем в радиоприемник. Мгновенье Билли постоял неловко, а затем топнул ногой. Иисусе, вы меня послушаете, а? сказал он.

Барнабас выпучил глаза. Да заткнись уже. Я пытаюсь расслышать. Русские подходят к Берлину. Что может быть важнее?

Эскра обернулась. Пусть сын скажет, проговорила она. Ты сегодня новости уже слушал, Барнабас. За последний час ничего не переменилось. Повернулась к Билли. Что случилось, милый?

Циклопа все еще нет, сказал Билли. Он вчера так и не вернулся. Я его искал, еще как, но ни слуху ни духу.

Барнабас застонал, и Эскра уронила голос до шепота. Сегодня ночью вернется, вот увидишь, Билли. У Циклопа своя жизнь.

Барнабас театрально подтянул к себе ноги и встал. Да что ж за нахер, сказал он. Тяжко сморгнул, идя к приемнику, выкрутил на нем громкость, с хмыком уселся обратно и вытянул ноги. Этот клятый пес делает только то, что ему по нраву, произнес он. А теперь давайте-ка вы оба цыц. Этому парнише Гитлеру пора на выход.

Он увидел, как Билли бежит домой из школы, сумка скачет на спине, видел, как малец добежал до двора и замер, уставившись на миски с едой и водой для собаки. Обернулся, лицо напряжено, повесил голову, когда Барнабас подозвал его, и, уронив руки по бокам, двинулся к хлеву. Барнабас поднялся с корточек. Иди переоденься в рабочее. Мне подмога нужна. Барнабас вернулся к делу, а лицо у Билли ожесточилось ненавистью, отец этого, однако, не увидел. Бессловесно удалился Билли в дом, и вскоре вышла Эскра. Двинулась к Барнабасу, скрестив руки, и он, увидев ее, раздраженно поднялся.

Что опять с мальцом нашим? спросил он. Он заметил, что собрала она волосы по-другому, одинокими теперь сделались округлые ракушки ее ушей. Резко белели, и некая новая жесткость у рта ее, вид этот ему не понравился.

Не замечаешь, что ли, он места себе не находит из-за собаки.

Я про это не думал.

Я тоже беспокоюсь о Циклопе, Барнабас. Хотела сказать, когда ты зайдешь в дом, что нам надо его поискать.

Барнабас откинулся назад и начал прикуривать самокрутку. Чего он сам не поищет?

Он говорит, что ему надо, чтоб ты пошел с ним.

Арра, Иисусе.

Барнабас снял рабочие ботинки, и обулся в резиновые сапоги, и крикнул Билли, чтоб тот спускался, пора выходить. Надел пальто и встал у двери ждать. Билли сбежал вниз по лестнице. Надень резиновые сапоги, сказала Эскра. Мальчишка сбросил ботинки и сунул босые ноги в болотники, а отцовское