Наваждение - Мелани Джексон

— Так-то оно так. Но я рад, что повстречал твою подружку. Я слышал, она очень миленькая.

Я смутно различал его глаза в темноте, но что-то в них изменилось. К тому же акцент у него стал другим. Сейчас он говорил как я, когда изъяснялся на шотландском диалекте.

— Да, она такая, — не мог не согласиться я, стараясь чересчур откровенно его не разглядывать.

— Не хочешь нас познакомить? — спросил он, мягко улыбаясь и указывая рукой на кушетку в углу комнаты. Я повернул голову и совсем не удивился, увидев там Нинон.

Мне эта идея совсем не понравилась. Хотя, если бы я не спал и будь Кормак настоящим, то именно так бы и поступил.

— Каким образом? Ведь это всего лишь сон, — ответил я уклончиво.

— Так оно и есть, но тебе не составит особого труда с ней связаться. — Теперь его акцент исчез окончательно. — Просто постарайся дотянуться до нее в мыслях и скажи, что хочешь познакомить со своим отцом. Тогда она пустит нас к себе.

Отец. Кормак никогда не называл себя отцом. Для меня он был «па» или «пап», а для друзей — просто «Кормак».

В тот же миг странный неприятный запах заставил меня насторожиться. Я знал этот запах и боялся его. И он исходил от Кормака.

«Нет! — мысленно воскликнул я. — Нет! Только не это!»

— Я… я не знаю, как.

Зато моя вторая половина знала.

— Конечно, знаешь, сынок.

Теперь с его глазами явно происходило что-то не то. И он продолжал называть меня «сынок». Это не был мой па. Это был злой дух, который воспользовался его воспоминаниями. Разочарование выбило меня из колеи.

И тут раздался пронзительный кошачий вопль, и я почувствовал острую боль в ноге. Существо, как две капли воды похожее на Кормака, тоже зарычало и потянулось ко мне. Я увернулся и увидел нависшую надо мной Нинон. Ее волосы разметались по плечам, резко контрастируя с бледностью кожи, — густая накидка, которая расходилась на груди и сквозь которую проглядывали соски. Но на этот раз увиденное не вызвало у меня желания. Возможно, виной тому было низкое, утробное рычание, исполненное угрозы, которое сотрясло воздух.

Я посмотрел в том направлении, оттуда исходил звук. Коразон вскочил на противоположный край кровати, вставшая дыбом шерсть сделала его похожим на африканскую гадюку. Я почувствовал, как на ноге проступила кровь, — в том месте, где он впился в меня когтями. Пот лил с меня ручьем. В комнате было душно, но я не от того покрылся испариной.

— Это был Сен-Жермен, да? — спросила Нинон. — Он старался завладеть твоим сознанием.

Сен-Жермен? Похоже на то.

— Он был у меня в голове. — Мой голос дрожал. Я смотрел на кота, ожидая, когда же его шерсть наконец уляжется. — И пытался пробраться в тебя.

Обхватив мою голову руками, она повернула ее к себе. Ее глаза расширились.

— Через тебя? Он знал тебя? — спросила она. — Он пытался использовать тебя? Чтобы добраться до меня?

— Да. Я сделал вид, что не знаю, как с тобой связаться.

Я судорожно сглотнул и опустил глаза. Коразон уже начал успокаиваться, но, похоже, наши и без того натянутые отношения окончательно испортились. Очень жаль, так как я был искренне благодарен, что он вернул меня в настоящее.

— Я не знал, что это он. Понял это только потом. Я принял его за отца.

Нинон положила руку мне на грудь, словно пыталась утешить растревоженное сердце. И в какой-то мере ей это удалось.

— Мне так жаль, Мигель. Не нужно было тебя искушать. Это его излюбленный приемчик. Подлый, коварный мерзавец! Боюсь, ничего хорошего нет в том, что он вышел на нас таким образом. Остается только радоваться, что он не наслал на нас демона.

— Этого больше не повторится.

Не знаю, зачем я это сказал. Откуда мне было знать, так ли это, просто я твердо решил, что эта дрянь больше не окажется у меня в мозгах. Я хорошо усвоил урок. Я больше не хотел видеть зло, приходящее в образах людей, которых я знал и которыми дорожил.

И все-таки странно, как может действовать на человека эмоциональная боль. Если она войдет в сердце слишком глубоко, ты умрешь, но при менее глубоком проникновении она поможет извлечь ценный урок. Для меня все уроки, что преподавала жизнь, были связаны с потерями — потеря семьи, потеря права выбора, потеря доверия. Я наконец-то понял: зло действительно в первую очередь касается хороших людей. Такое понятие, как справедливость, в жизни встречалось крайне редко. А надежда могла сыграть с человеком злую шутку, сделав уязвимым. Другими словами: Кормак мертв, и кто еще покарает Д. 3. или Сен-Жермена, если не мы? Я не мог доверять никому, кроме Нинон. А может…

— Да, больше не повторится. Теперь я буду за этим следить, — она говорит очень уверенно. — Он уже раскрыл свои карты, использовав образ твоего отца. Ахиллесова пята уязвима лишь в том случае, когда о ней не знаешь. Самое худшее, что мог, он уже сделал. Теперь ты будешь настороже.

Я был рад услышать это от нее, потому что страх не торопился меня покидать. Но я понимал, что она права. Свой самый ценный козырь он уже сбросил. Осталось не так много. Мойра, моя детская любовь, давно мертва и большей частью забыта. Она не сможет стать достаточно сильным оружием в его руках, даже если я снова наступлю на те же грабли. Кормак был единственным человеком в моей прежней жизни, которого я по-настоящему любил, которому доверял настолько, что мог открыть свое сердце и мысли, — но теперь я абсолютно точно захлопну дверь перед его носом, если он попробует еще раз появиться.

Оставалась только Нинон. У меня было тяжелое предчувствие, что она является еще одной моей слабостью после Кормака. Сен-Жермен никогда не сможет проникнуть в мои мысли с ее помощью, но было и без того достаточно способов взять ее в заложники.

Однако я не стал произносить ничего из этого вслух. Я просто вскочил с кровати и принялся собирать вещи. Скоро рассвет, а значит, настало время двигаться вперед. Нам еще предстояло убить мага, и с каждым днем я все отчетливее понимал, что это будет не так-то просто.

Мой друг, из-за недомогания я больше не выхожу из дома днем.

Из письма Нинон де Ланкло к Сен-Эвремону

Vulnerate omnia, ultima necat. («Каждый час ранит, последний убивает»).

Латинская поговорка

Женщину скорее убедят в любви ее собственные догадки, нежели чьи-то слова.

Из письма Нинон де Ланкло к маркизу де Севиньи

Настоящий друг — это величайшее счастье, которое достается нам практически без малейших усилий.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 16

Как я уже говорил раньше, время утратило всякий смысл — оно осталось в другом мире. На следующее утро перед отъездом я все-таки послал шефу сообщение, что «валяюсь при смерти в деревушке с одним-единственным телефоном», с просьбой о продлении отпуска на неопределенный срок. Я мог тем самым выиграть немного времени, но были все основания полагать, что когда я наконец доберусь до дома — если я вообще туда когда-нибудь доберусь, что вряд ли, — то обнаружу, что его от подвала до чердака прочесала одна из многих организаций с аббревиатурой из трех букв, ответственных за явки и прогулы ученых определенных направлений. Такое вторжение в личную жизнь должно было бы меня обеспокоить, но что-то подсказывало, что к прежней жизни я больше не вернусь. Сен-Жермен очень доходчиво мне объяснил, каким может быть настоящее вмешательство в личную жизнь. Все остальное было просто ерундой по сравнению с этим.

Но раз уж с прошлым покончено, то вместе с ним должно уйти и одиночество, на фоне которого протекала моя прежняя жизнь. Оно успело стать весьма угнетающей заставкой для ума, которую невозможно было ни стереть, ни изменить. Нинон же умудрилась снести ее подчистую.

Правда, для этого мне пришлось пожертвовать уверенностью в завтрашнем дне, доходной и престижной работой и отправиться в погоню за маньяком-убийцей, который хотел, чтобы его упыри меня сожрали. Но оно того стоило. Я до сих пор поражаюсь, насколько легко смог от всего этого отойти — сначала физически, а потом и сознательно — и оставить все позади без тени сожаления. Вот что с нами творят ярость и упрямство… и конечно, похоть. Я подобно змее сбросил ставшую тесной кожу и стал жить дальше.

Кроме того, я начал вести дневник — записи, без которых не было бы этого рассказа. Возможно, вы со мной не согласитесь, но я считаю, что процесс написания позволяет взять себя в руки, сгладить острые углы беспощадной действительности, смягчая их жизнерадостными нотками, которые иногда — повторяю, лишь иногда — позволяют взглянуть на сложности иначе, уберегая от обычных порезов и синяков. Для меня это действительно работает, потому что разум — и в самом деле великая сила, а вера способна горы свернуть. Когда я пишу, то порой по-настоящему верю в то, что все образуется, даже если факты утверждают обратное.