Наваждение - Мелани Джексон

Наваждение

Мелани Джексон

Человек попадает в этот мир на ограниченный срок. Если бы вы могли выбирать, то насколько продлили бы свою жизнь?

На следующий день они поймали какого-то чудака, который утверждал, что его зовут Сен-Жермен. Он не стал говорить нам, кто он и откуда, и своего настоящего имени тоже не назвал. Он прекрасно играет на скрипке, безумен и лишен способности здраво мыслить.

Первое — следует предаваться лишь тем удовольствиям, которые лишены боли.

Второе — следует избегать боли, которая не несет в себе удовольствия.

Третье — следует избегать лишь того удовольствия, которое мешает получить еще более сильное удовольствие или вызывает более сильную боль.

Четвертое — следует терпеть ту боль, которая защищает от боли более сильной, или ту, которая содержит в себе великое удовольствие

Пролог

Шотландия, лето 2002

Мигель Стюарт, кряхтя от напряжения, воткнул заступ в сырую землю. Утро выдалось прозрачным и чистым, от тумана над залитой солнцем пустошью остались одни воспоминания.

Все было восхитительно — солнце, пот. Давно пора было взять отпуск. Работа слишком долго держала его вдали отсюда. Ему нравилось то, чем он занимается, но это место… Северное нагорье было поистине волшебным. Здесь он превращался в другого человека. Его посещали другие мысли. Здесь он прекращал искать разрозненные фрагменты и толкования, в нем даже просыпалась слабая надежда. Здесь он не был белой вороной. Никто, кроме его отца, не знал, что он проклят.

Наслаждаясь щебетанием птиц, он отбросил в сторону новый пласт черного торфа. Он помогал отцу по хозяйству, получая удовольствие от физического труда, когда было задействовано тело, а не один лишь ум. Он бы с радостью отбросил все мысли, но для него это было слишком сложно. В последнее время его донимали размышления о том, что отец уже старый и больной человек, гораздо более больной, чем сам готов признать, и его хрупкие кости больше не выдержат работы на ферме. Давно следовало срезать пласт торфа, чтобы дать ему высохнуть, но у старика не было сил, а гордость не позволяла позвонить сыну в Америку и попросить приехать. Мигель, чтобы наверстать упущенное и сделать всю работу по дому, работал не покладая рук с того самого момента, как вернулся, но насчет угля на зиму все же придется договариваться отдельно.

Словно напоминая о том, что зима не за горами, легкий осенний ветерок пробрался за пазуху и провел ледяными пальцами по спине. Птицы неожиданно смолкли и поспешно улетели — все, кроме вороны, которая уселась на каменную стену и оттуда холодно глядела на него. Мигель поежился и постарался не думать о серой вороне как о плохом предзнаменовании, вестнике смерти. Осень вступала в свои права, а ей в затылок дышала суровая зима, время кромешной тьмы, — по крайней мере, так он ее ощущал. И ничего, кроме тьмы. Лучшим спасением от холода было тепло горящего торфа и чашка черного чая. При воспоминании о былых временах, проведенных в Шотландии, ему вдруг нестерпимо захотелось оказаться у домашнего очага с чашкой чая в руках. Это желание было таким же сильным, как и тот, другой голод, вечно живущий в нем. Опасный голод. Тот, который он старательно скрывал от отца, хотя старик наверняка знал, по крайней мере, догадывался, что зверь в нем берет свое.

Ворона открыла клюв, зашипела и посмотрела ему за спину. Громко хлопая крыльями, она поднялась в воздух.

— Мигель! — услышал он резкий окрик. Он обернулся и увидел госпожу МакГуин, ковыляющую к нему. Его темная половина рада была узнать, что спугнуло птиц. — Мигель!

— Я здесь!

Его снова пробрал леденящий душу холод, но на этот раз уже другого рода — при виде кровавых пятен на переднике Катрионы. Ему не нужны были слова, чтобы догадаться, что происходит, но они уже криком слетели с ее губ.

— Поторопись, это твой отец. Его легкие кровоточат. Мигель, Кормак умирает!

Мигель отбросил заступ и побежал к дому.

— Пообещай, что после того как я умру и окажусь в могиле, ты и дальше будешь жить в Штатах. Пообещай, что будешь держаться подальше от нее.

От нее. Матери Мигеля, которая тоже была мертва, но находилась не в могиле.

— Я знаю, какая жажда мучает тебя, но ты не должен испить из этой чаши скорби. Пообещай мне это.

Голос Кормака Стюарта становился все слабее, но не утратил настойчивости, пока он силой выталкивал слова через посиневшие губы. Катриона ушла за доктором, хотя все они знали, что он уже не поможет. Отец Мигеля наконец признал, что у него рак желудка и легких.

Мигель готов был успокоить отца любой ценой, но Кормак Стюарт больше всего на свете ненавидел ложь. Поэтому Мигель решил ограничиться полуправдой.

— У меня и в мыслях не было встречаться с матерью, — заверил он человека, который дал ему жизнь и которого он любил, но чья кровь больше не текла в его жилах. И он не хотел возвращаться — в этом он не солгал. Потому что если он вернется к матери, это будет означать, что демон внутри него побеждает.

Удовлетворенный услышанным, Кормак кивнул и закрыл глаза. Мигель стоял у изголовья постели и держал отца за руку, пока его душа не отлетела.

Затем был черный чай и огонь за каминной решеткой. Но без Кормака, рассказывающего истории и попыхивающего старой трубкой из шиповника, ритуал утратил всякий смысл. И Мигель знал, что этого в его жизни больше не будет.

Настало время предстать перед своими демонами, настоящими, теми, которые живут в Мексике.

НИНОН: Ее история

…Пока на беду им туда не явилось ада исчадие:

Гренделем звался пришелец мрачный,

живший в болотах, скрывавшийся в топях,

муж злосчастливый,

жалкий и страшный выходец края,

в котором осели все великаны с начала времен,

с тех пор, как Создатель род их проклял.

Не рад был Каин убийству Авеля, братогубительству,

ибо Господь первоубийцу

навек отринул от рода людского,

пращура зла, зачинателя семени эльфов, драконов,

чудищ подводных и древних гигантов,

восставших на Бога,

за что и воздалось им по делам их.

И сказал: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: наказание мое больше, нежели снести можно: вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня. И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его.

Глава 1

Рождество, 2005

Женщина с золотисто-рыжими волосами и угольно-черными глазами отодвинула в сторону ворох запоздалых рождественских открыток и заново перечитала телеграмму. Она еле слышно повторила фразу, которая завершала краткий отчет: «C'est un vrai angle, се type». Конечно же, ее информатор ошибался, что, впрочем, и неудивительно. Великий поэт Байрон не был психом. Просто он оказался в нестандартной ситуации, поэтому и вел себя несколько подозрительно.

Ей это было только на руку, потому что, судя по всему, он очень основательно подошел к проблеме Диппеля. Но все же у избранников Диппеля, которые все еще страдали своим недугом, оставалась проблема. И она не знала, удобно ли открыто интересоваться намерениями le comte de Saint Germain.

— И настанет ли вообще этот момент? — спросила она у Элистер, который в ответ на ее вопрос из вежливости приоткрыл один глаз. Кот зевнул, демонстрируя тонкие, но очень острые клыки, — пожимая плечами на свой манер.

«Je ne le crois pas», — явственно читалось в его зеленых глазах, уставившихся на нее с каминной доски. Она тяжело вздохнула, соглашаясь с котом.

— Но что же мне в таком случае делать? Какой линии поведения придерживаться?

Элистер фыркнул в пахнущий франжипаном воздух. Ему нечего было предложить. Это было весьма прискорбно, но это была не его проблема. Он только что съел огромную миску вареных креветок, и теперь настало время погрузиться в состояние глубокой отстраненной задумчивости, которое отчасти напоминало дрему. Но в полудреме он раздумывал над важными кошачьими вопросами и слушал, как в воде плещется воображаемый обед. Будучи весьма проницательным существом — Элистер всегда подозревал, что в хозяйке очень много от кошки, — женщина поняла тонкий намек и великодушно оставила его в покое.