Проигравший - Илья Стогоff

– Посоветовал там в Англии и оставаться?

– Точно! Я думаю, знаете, в чем тут проблема?

– В чем?

– Все эти батюшки, они ведь родом из деревни. И те, кто ходит в их златоглавые храмы, тоже. А я вот в деревне никогда не жил и жить не хочу. Мы с вами другие, на них не похожие. И цели в жизни у нас с вами совершенно не те же самые, что у этого попа. Поэтому нам никогда друг друга не понять. Разница между городскими и деревенскими жителями есть в любой стране. Но только у нас это выглядит так, будто в одной стране живут два совершенно разных народа.

Машина свернула с набережной на проспект. До отдела оставалось всего несколько кварталов, но ехать приходилось медленными рывками: на сколько хватало глаз, проспект был забит мокрыми машинами. Стогов подумал, не спросить ли у водителя разрешения закурить в салоне, и ровно в эту же самую минуту в дверь священнической квартиры, из которой Стогов вышел лишь двадцать минут назад, кто-то настойчиво позвонил. Батюшка отпер и, увидев, кто именно перед ним стоит, заулыбался:

– Снова вы? Забыли чего-то?

– Ага.

– Так проходите. Чего мы в дверях?

Человек, стоявший перед ним, сказал, что ничего-ничего. Он буквально на минутку. После чего достал из-под куртки пистолет и выстрелил священнику ровно в середину лба. Однако Стогов ничего этого еще не знал. Машина, в которой он сидел, продолжала тихонечко ползти вперед, а парень за рулем продолжал заливаться:

– Но вы знаете, при всем при этом я оптимист. То, что сейчас происходит, это что-то вроде болезни роста. Лет сто назад руки попам целовали по всему миру. Там, где целуют и до сих пор, дела идут не очень. А там, где сегодня больше не целуют, а занялись вместо этого делом, и с экономикой все ОК, и страны расцвели. Кто у нас сегодня ходит в церковь? Либо старушки, либо провинциалы. Городская молодежь предпочитает 3G-интернет. Со временем эта молодежь подрастет, разбогатеет, займет высокие посты, отправит детей учиться в хорошие университеты. А потом уже их дети подрастут, и тоже разбогатеют, и тоже отправят детей учиться в еще лучшие университеты. В общем, я думаю, со временем все станет нормально. Три-четыре поколения – и у нас в стране жизнь станет ничем не хуже, чем в Великобритании.

– А до этого?

– Что «до этого»?

– Ну что делать, пока три-четыре поколения не сменились?

– Не знаю. Но думаю, пока придется отсиживаться в Лондоне.

Машина, наконец, поравнялась с отделом. Анатолий сказал, что вот они и приехали. Прежде чем вылезти под дождь, Стогов все-таки задал вопрос, который и вправду здорово его интересовал:

– А что хорошего будет у нас в стране через три поколения?

– Не знаю. Но плохое к тому времени точно должно исчезнуть. Люди, наконец, смогут свободно заниматься бизнесом. Ездить по свету. Жить как везде.

– Я бы вот не хотел заниматься бизнесом.

– Да? А чего бы вы хотели?

– В том-то и дело, что не знаю. Одни зовут меня строить великое и непобедимое государство. Другие предлагают уехать и отсидеться в Лондоне. А мне и строить не хочется, и уезжать некуда. А самое главное, у меня в запасе нет трех-четырех поколений.

Анатолий только покачал головой. Стогов вылез из машины и дошагал до входа в Управление. И обнаружил, что там, у самых дверей, его уже ждет майор.

– Откуда это ты на такой машине?

– Да так. По делам ездил.

– По делам?

– Выполняя ваше распоряжение, утром решил заехать к вчерашнему священнику. А где Осипов?

– Это я у тебя хотел спросить.

– У меня? А почему?

– Дело в том, что по поводу твоего священника нам только что звонили.

– И что сказали?

– Кто-то насквозь прострелил ему голову. Ты не знаешь, кто?

В эту минуту картина полностью сложилась у Стогова в голове. Хотя что тут к чему, он в общих чертах понимал уже в позапрошлый четверг. Тогда генерал из Управления как раз вызвал их для беседы и попросил не рассказывать прессе ни о чем, что случилось в тоннеле метро. А когда после беседы с генералом он, Стогов, вышел на улицу, ему как раз и позвонила Александра.

– Вам удобно сейчас говорить?

Он тогда сказал, что неудобно. Он еще не знал, что следующим утром первый раз проснется у нее в квартире. Но она все равно настояла, чтобы они встретились. Именно в тот вечер он сделал первый шаг по пути, который, в конце концов, привел его в наглухо замурованный лифт, застрявший в нескольких десятках метров под поверхностью земли.

Встретиться они договорились в небольшом кафе на Фонтанке, напротив Летнего сада. Когда он пришел, она уже сидела за столиком. В кафе негромко играло радио. Тогда все, что она ему рассказала, особенно интересным Стогову не показалось. Говорила она, например, о том, что службе собственной безопасности их Управления удалось засечь несанкционированное проникновение в квартиру майора.

– Что это значит?

– Кто-то аккуратненько вскрыл дверь и побывал в его квартире.

– И что именно у него пропало?

– Ничего.

– Ничего? Зачем тогда влезали?

Она пожала плечами. Даже плечи у этой женщины были удивительно красивыми. Стогов еще раз подумал над тем, что она ему только что сказала.

– Почему вы говорите об этом мне? Расскажите об этом майору. Это же его квартира.

– Через день после того, как кто-то побывал у майора дома, на телефон (дальше она назвала длинный и совершенно незнакомый ему номер) послали MMS. Небольшую фотографию.

– А чей это номер?

– Вы не знаете? Это номер жены майора.

– С какой стати я должен знать телефон жены своего начальника? – попробовал возмутиться Стогов.

– С той, что на присланной фотографии были изображены ваши кеды.

Он переспросил:

– Мои кеды? Кто-то сфотографировал мои кеды и прислал фотку жене майора?

– Ага.

Он подумал, что если бы такой снимок прислали ему, то он бы, наверное, удивился. Открываешь картинку, а там чьи-то кеды.

– Кому понадобилось фотографировать мои кеды? Какой в этом смысл?

Она еще раз пожала плечами.

– Вы бы обрадовались, если бы узнали, что ваша собственная жена имеет отношения с парнем, которого вы ненавидите больше, чем младший Джордж Буш ненавидит бен-Ладена? Как минимум, такая фотография полностью парализует работу вашего отдела. Дальше вы с майором станете не расследовать поступающие заявления, а попытаетесь окончательно сжить друг дружку со света.

– А как максимум?

– Думаю, если бы в порыве ревности майор бы вас застрелил, отправитель MMS, наверное, остался бы доволен.

– Застрелил бы меня? Ну да. Все вроде логично.

(Брызнувшее стекло… Заверещавшая барменша…

Он в тот вечер был слишком пьян, чтобы хорошо это запомнить… Вроде бы в тот вечер они с Осиповым искали украденную рукопись… хотя, может, это было и не в тот раз.

Когда он обернулся, витрина уже рушилась на асфальт тысячью стеклянных искр, а в полу кафе чернела небольшая дырочка. След от пули. Двумя сантиметрами выше – и этот след вполне мог чернеть у него во лбу…

Вроде бы так он подумал, когда обернулся. Хотя, может, и нет. Он действительно очень плохо запомнил тот вечер…)

Потом она рассказала ему еще несколько странных историй, касающихся работы их отдела. Истории показались Стогову настолько удивительными, что выпить он решил сразу же, не откладывая. А еще через пару часов уже оказался у Александры дома и больше оттуда не уезжал. Так с того вечера там и жил.

Тем вечером он впервые задумался над несколькими вопросами. Попытался найти на них ответы. И вот теперь, сидя на полу в грязном лифте, он отлично знал, что здесь к чему.

Стало ли ему от этого легче?

Не факт.

Подниматься в квартиру убитого священника Стогов не стал. Остался во дворе и просто смотрел, как туда-сюда снуют молоденькие милицейские офицеры в форме и без формы, медики, эксперты, парни с фотокамерами и черт знает кто с причудливыми приборами наперевес. Все это он видел миллион раз. И прекрасно знал: все это совершенно бессмысленно. Фотографии подошьют к делу, и больше никто и никогда на них не взглянет, рапорты и протоколы потеряются, а на суде будет принято решение, которое никак не вытекает из результатов проведенных экспертиз. Кто-то отправится в тюрьму, кто-то получит повышение по службе. А потерпевшего просто закопают в землю, и все станут жить дальше так, будто этот человек никогда и не рождался на свет.

Он поднял голову и сто первый раз за утро посмотрел на колокольню. Надо же: только сегодня утром он разговаривал с человеком, который теперь (совсем мертвым) лежит наверху, в своей квартире. В своей вымытой руками добрых прихожанок квартире.

(Когда-нибудь таким же мертвым окажусь и я сам.)