Проигравший - Илья Стогоff

Зато галстук разговаривать в подобном грохоте, похоже, навострился:

– Не понимаю, что именно вы тут хотите проверять, офицеры. Все необходимые для начала работ бумаги лежат у меня вот в этой папке. План работ утвержден на уровне города и прошел все степени согласования. Наша строительная корпорация имеет подряд на участие в работах по прокладке тоннеля под Невой. Если конкретно, то рядом с этим собором мы возведем наземный вестибюль. И сами понимаете: при таком уровне согласованности проекта мы все равно его возведем. Нет на свете бумаг, которые могли бы нам в этом помешать. Вот копия договора. Вот заключения комиссий. Раз, два, три… Всего шестнадцать заключений. Треть бывшей монастырской территории теперь принадлежит нам. Тут даже спорить не о чем. Участок был передан официально и в полном соответствии с федеральным законодательством. Вот копия постановления. Мы, между прочим, сами, по собственной инициативе согласились отреставрировать вот этот собор. За свой счет, между прочим.

Священник все равно влез в разговор:

– Собор отреставрировать согласились, да. А треть монастырской территории отобрали.

Бизнесмен только пожал плечами:

– Почему этот пустырь нужно называть «монастырской территорией»? Слева от собора раньше располагалась незастроенная площадка. Теперь мы возведем на этом месте важное для города сооружение. Причем часть денег пустим на восстановление вашего же собора.

– Не стыдно вам такое говорить, а? Вы что собираетесь делать? Вы монастырь собираетесь бульдозерами срыть! Монастырь! Который еще до нашего рождения тут стоял! И до рождения наших отцов и дедов. Он века тут простоял, а вы его под нож!

– Ну какие века? Откуда тут взялись какие-то «века»? Вы бы хоть иногда вслушивались в смысл слов, которые произносите! Мы собираемся убрать с монастырской территории всего одно здание. Очень маленькое и не представляющее ценности. Вот заключение искусствоведческой комиссии: здание было построено в тысяча девятьсот шестнадцатом. Ему еще и ста лет нет. Причем сперва здание использовалось как монастырская уборная. Иначе говоря, как туалет для монахов.

– Так ведь для монахов же!

– Так ведь туалет!

Генерал поднял свою сухую старческую ладонь и бессмысленную полемику пресек. Его окончательное решение было, как обычно, мудрым и устраивало вроде бы всех. Признаков преступления в данном деле обнаружить ему не удалось. Но проверка проведена все равно будет.

– Вот вы, – взгляд уперся в батюшку, – напишете заявление, в котором изложите суть дела. А ты, – он поискал глазами затерявшегося в толпе майора, и тот сразу принял стойку «смирно», – заявление примешь и станешь лично отчитываться передо мной о ходе проверки. Не позже завтрашнего вечера жду ответа. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Придумать лучше, чем придумал генерал, никто даже не попытался. Облегченно вздохнув, чины доковыляли до стоянки, где припарковали свои дорогие машины, и стали рассаживаться. Голубоглазый адъютант генерала, прежде чем уехать, объявил Стогову, что завтра в пять тот должен прибыть в Управление.

– Хорошо. Я запомнил.

– В пять?

– Ровно в пять!

– И еще…

– Что?

– Я хотел бы поговорить с вами… по личному вопросу.

– Не сейчас.

– Вы знаете, о чем пойдет речь?

– Знаю. Но об этом мы с вами поговорим чуть позже. Ладно?

Молодой адъютант посмотрел на него своими васильковыми глазами, а потом, не прощаясь, развернулся и ушел. Последним от собора уехал майор. Прежде чем сесть в машину, он дал подчиненным важные инструкции:

– Чего тут расследовать, непонятно. Но дело, сами видите, взято на контроль. Грабить святыни начальство не даст, а тем, кто попробует, снимет за это голову. Так что вас двоих я попрошу: запишите тут все… с людьми поговорите, ладно? Найдете чего-нибудь – хорошо. Не найдете – тоже неплохо. Договорились? А потом сразу в отдел.

Он пожал им обоим руки и уехал. Они долго смотрели ему вслед.

Осипов полез за сигаретами.

– Заметил, какой он вежливый стал последнее время? Раньше гавкал на всех вокруг и разговаривал только строевыми командами. А теперь, смотри-ка: «Поговорите, пожалуйста, с людьми».

Стогов поглубже засунул руки в карманы и сказал:

– Да-а.

Майор последнее время действительно был на себя не похож. Это Стогов заметил и сам.

Лампочка под потолком в лифте почти не давала света. Он вытащил из нагрудного кармана куртки телефон и посмотрел, сколько времени. В тесной кабине они с майором сидели уже больше часа. Значит, воздуха оставалось от силы часа на два. А скорее всего, меньше. Майор как раз заканчивал длинную речь о храбрости. Начало ее Стогов, задумавшись, пропустил, а когда включился, майор почему-то уже говорил о том, что он, Стогов, очень храбрый человек. Доказательством чему служит то, что три недели тому назад в тоннеле метро он, Стогов, последним вылез из тонущего вагона и вдобавок прихватил с собой мальчишку в вязаной шапке. А вот майор никого не прихватил. И вообще, в тот момент подрастерялся…

Говорил он все это очень серьезно, а Стогову хотелось рассмеяться. Потому что уж он-то прекрасно знал: настоящая храбрость состоит вовсе не в том, чтобы таскать кого-нибудь из тонущих вагонов, а совсем в другом. Он даже открыл рот, чтобы сказать об этом майору, но в последний момент передумал. Что толку говорить, если тот все равно не поймет?

Они помолчали.

– Если выберемся, – сказал майор, – уволюсь из органов.

– Да? И чем станете заниматься?

– Сделаю жене ребенка. Может, съезжу с ней куда-нибудь. Позагораем, покупаемся. Но ребенка обязательно. И из органов обязательно уйду.

– А как же подполковничьи звезды?

– Знаешь, недавно я посмотрел на свою жизнь и ужаснулся. Чем я вообще занимаюсь? Охочусь на людей, – что это за профессия?

Стогов повернул голову и посмотрел в его сторону. Потому что ему вдруг показалось, что на полу рядом с ним сидит не давно знакомый милицейский начальник, а кто-то, кого он совсем не знает.

Воздуха в лифте становилось все меньше. Дышал майор тяжело.

– Проще всего сказать, что так устроена жизнь. Если не ты ловишь, то тебя ловят. Да только я не хочу ничего сваливать на устройство жизни. Если правила игры тебя не устраивают, то просто не играй, и все. Вот я больше и не играю. Выберемся отсюда – заберу жену, уеду туда, где тепло. Будем растить нашего ребенка.

– Кто же станет ловить плохих парней?

– А я недавно понял, что нет на свете никаких плохих парней. Кроме меня – ни единого нет.

– Все хорошие?

– Все разные. Все живут, как могут. Хотят жить хорошо, а живут, как получится. Но это не повод ловить их и бить кулаком по лицу. Охотиться на людей плохо прежде всего для самих охотников. Насмотришься сериалов про супермужиков, которые любому готовы челюсть сломать, и думаешь, будто знаешь, как устроен мир. А он не такой.

– Да? А какой?

– Ты не знаешь?

– Если честно, то нет.

– Он большой. И населен множеством разных людей. Каждый из которых хочет целовать жену, выпивать с друзьями, растить детей… Жить так, чтобы в старости оглянуться назад и увидеть, что это была хорошая, правильная и интересная жизнь. Что в этой твоей жизни было что-то вроде того поезда, из которого ты достал мальчишку в вязаной шапке.

Стогов устало вздохнул:

– Что вы к этой шапке-то привязались? Во-первых, я почти не помню, как там все было, в этом метро. Когда поезд притормозил, меня здорово шарахнуло головой об пол, и дальше я действовал, считай, на автомате. А во-вторых…

– Что?

– Ну не в этом же храбрость! Просыпаться каждое утро и решаться жить дальше – вот это действительно сложно. Потому что иногда ты понятия не имеешь, зачем это делаешь. Вот тут нужна реальная отвага. А просто встать, сделать шаг вперед и за секунду умереть – на это способен каждый.

– Нет, не каждый.

– Да ладно вам, майор. Разумеется, каждый. Бросится на амбразуру, зная, что за это тебя сочтут героем, вовсе не сложно. Отдать жизнь ради великой цели – на такое способен любой прохожий. А вот жить, зная, что никакой цели нет, действительно невыносимо.

– Неужели ты действительно не знаешь, зачем живешь? Ведь тут все так просто!

(Просто? Что тут может быть простым?)

Майор подумал и сказал:

– Жениться тебе, консультант, нужно.

– А еще съездить с женой в теплые края и сделать ей ребенка?

– Типа того.

Стогов устало усмехнулся. Он еще раз вытащил из кармана телефон и посмотрел, сколько времени. Жить ему оставалось меньше двух часов. Подумав, он не стал говорить майору, что все это в его недлинной жизни уже было. И жена, и теплое море… не было разве что ребенка.