Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

не мог представить, что она

его заставит умереть.

Но боли не хватило дня.

В доверчивости, чьи плоды

теперь он пожинал, виня

себя, он зачерпнул воды

и впился в телогрейку ртом.

Но так была остра игла,

что даже и на свете том

-- он чувствовал -- терзать могла.

Он августовский вспомнил день,

как сметывал высокий стог

в одной из ближних деревень,

и попытался, но не смог

названье выговорить вслух:

то был бы просто крик. А на

кого кричать, что свет потух,

что поднятая вверх копна

рассыплется сейчас, хотя

он умер. Только боль, себе

пристанища не находя,

металась по пустой избе.

1964 -- 1965

-----------------

Отрывок

Назо к смерти не готов.

Оттого угрюм.

От сарматских холодов

в беспорядке ум.

Ближе Рима ты, звезда.

Ближе Рима смерть.

Преимущество: туда

можно посмотреть.

Назо к смерти не готов.

Ближе (через Понт,

опустевший от судов)

Рима -- горизонт.

Ближе Рима -- Орион

между туч сквозит.

Римом звать его? А он?

Он ли возразит.

Точно так свеча во тьму

далеко видна.

Не готов? А кто к нему

ближе, чем она?

Римом звать ее? Любить?

Изредка взывать?

Потому что в смерти быть,

в Риме не бывать.

Назо, Рима не тревожь.

Уж не помнишь сам

тех, кому ты письма шлешь.

Может, мертвецам.

По привычке. Уточни

(здесь не до обид)

адрес. Рим ты зачеркни

и поставь: Аид.

1964 -- 1965

-----------------

Отрывок

Sad man jokes his own way1

Я не философ. Нет, я не солгу.

Я старый человек, а не философ,

хотя я отмахнуться не могу

от некоторых бешеных вопросов.

Я грустный человек, и я шучу

по-своему, отчасти уподобясь

замку. А уподобиться ключу

не позволяет лысина и совесть.

Пусть те правдоискатели, что тут

не в силах удержаться от зевоты,

себе по попугаю заведут,

и те цедить им будут анекдоты.

Вот так же, как в прогулке нагишом,

вот так -- и это, знаете, без смеха -

есть что-то первобытное в большом

веселии от собственного эха.

Серьезность, к сожалению, не плюс.

Но тем, что я презрительно отплюнусь,

я только докажу, что не стремлюсь

назад, в глубокомысленную юность.

Так зрелище, приятное для глаз,

башмак заносит в мерзостную жижу.

Хоть пользу диалектики как раз

в удобстве ретроспекции я вижу.

Я не гожусь ни в дети, ни в отцы.

Я не имею родственницы, брата.

Соединять начала и концы

занятие скорей для акробата.

Я где-то в промежутке или вне.

Однако я стараюсь, ради шутки,

в действительности стоя в стороне,

настаивать, что "нет, я в промежутке"...

1964(?)

1 Грустный человек шутит на свой манер (англ.). (прим. в СИБ)

-----------------

x x x

Пришла зима, и все, кто мог лететь,

покинули пустую рощу -- прежде,

чем быстрый снег их перья смог задеть,

добавить что-то к легкой их одежде.

Раскраска -- та ж, узор ничем не смят,

и пух не смят водой, в нее попавшей.

Они сокрылись, платья их шумят,

несясь вослед листве, пример подавшей.

Они исчезли, воздух их сокрыл,

и лес ночной сейчас им быстро дышит,

хоть сам почти не слышит шумных крыл;

они одни вверху друг друга слышат.

Они одни... и ветер вдаль, свистя,

верней -- крича, холмов поверх лесистых,

швыряя вниз, толкая в грудь, крутя,

несет их всех -- охапку тусклых листьев.

Раскрыты клювы, перья, пух летит,

опоры ищут крылья, перья твердой,

но пуще ветер в спины их свистит,

сверкает лист изнанкой красной, желтой.

Дуй, дуй, Борей, неси их дальше, прочь,

вонзайся в них стрелой бесплотной, колкой,

дуй, дуй, Борей, неси их вон из рощ,

то вверх, то вниз, толкай их, крылья комкай.

Дуй, дуй, Борей, неси их прочь во мгле,

щепи им клювы, лапки, что придется,

дуй, дуй, Борей, прижми их вниз, к земле,

узоры рви, прибавь с листвой им сходства.

Дуй, дуй, гони их прочь из этих мест,

дуй, дуй, кричи, свисти им вслед невнятно,

пусть круг, пятно сольются в ленту, в крест,

пусть искры, крест сольются в ленту, в пятна.

Дуй, дуй, пускай все станет в них другим,

пускай воззрится дрозд щеглиным взглядом,

пускай предстанет дятел вдруг таким,

каким был тот, кто вечно был с ним рядом.

Стволом? Листвой? Стволом. Нет-нет, листвой.

Пускай он сам за ней помчится следом.

Дуй, дуй, Борей, пускай под этот вой

сольется он с листвой не только цветом.

Пусть делит участь так, как кров делил,

пусть делит вплоть до снега, вплоть до смерти,

пускай кричит, чтоб Бог им дни продлил,

продлил листве -- "с моими смерьте, смерьте".

Но тщетно, роща, тщетно, тщетно, лес,

не может слиться дом с жильцом, и вспышка

любви пройдет. Смотри, ведь он исчез.

А как же крик? Какой? Да тот. Ослышка.

Снег, снег летит, уж больше нет родства,

уж белых мух никто не клюнет слепо.

Что там чернеет? Птицы. Нет, листва,

листва к земле прижалась, смотрит в небо.

Не крылья это? Нет. Не клювы? Нет.

То листья, стебли, листья, стебли, листья,

лицом, изнанкой молча смотрят в свет,

нет, перьев нет, окраска волчья, лисья.

Снег, снег летит, со светом сумрак слит,

порыв последний тонкий ствол пинает,

лист кверху ликом бедный год сулит,

хоть сам того не знает, сам не знает.

Изнанкой кверху -- грузный, полный год,

огромный колос -- хлеб мышиный, птичий;

лицо к земле, не жди, не жди невзгод,

ищи в листве, ищи сейчас отличий.

Снег, снег летит, куда ты мчишься, мышь.

Уж поздно -- снег, пора, чтоб все вы спали.

Зачем ерошишь копны, что шуршишь,

куда ты мчишь. Смотри, как листья пали.

Изнанкой кверху, ликом кверху, вниз,

не все ль одно -- они простерлись ниц,

возврата нет для них к ветвям шумевшим.

Так что ж они шуршат, шумят, скользят,

пытаясь лечь не так, как вышло сразу,

сейчас земля и свет небес грозят

одной бедой -- одною стужей глазу.

Да есть ли глаз. О нет. Да есть ли слух.

Не все ль одно, что скрыто в мертвых взорах.

Не все ль равно, коль он незряч и глух.

А есть ли голос. Нет -- но слышен шорох.

Не все ль одно (листу) как лечь, как пасть,

земля поглотит, зимний снег застудит.

Один апрель во всем разбудит страсть,

разбудит страсть и шум в ветвях разбудит.

Не все ль равно, не все ль одно, как лечь,

не все ль равно, чем здесь к земле прижались,

разжали пальцы, вмиг прервали речь,

исчезли в ночь, умчались прочь, сорвались.

Во тьму, во мрак, застлали тьму ковром

неровным, пестрым, вверх и вниз изнанкой.

Не все ль одно -- и снег блестит как хром,

искрясь венцом над каждой черной ранкой.

Не все ль равно -- нет-нет, блестит звезда,

листва безмолвно слышит крик суровый,

слова о том, что в смертный миг уста

шепнут -- то их настигнет в жизни новой.

То станет пылью, что в последний миг

небесный свет зальет; то станет гнилью,

что смотрит в землю, -- листья слышат крик,

и шум вослед стремится их усилью.

Что видит глаз, о чем шепнут уста,

что встретит слух, что вдруг коснется мозга,

настигнет снова скрытый вид листа...

ищи вокруг... быстрей... пока не поздно.

Снег, снег летит; о чем в последний миг

подумаешь, тем точно станешь после, -

предметом, тенью, тем, что возле них,

птенцом, гнездом, листвою, тем, что подле.

При смерти нить способна стать иглой,

при смерти сил -- мечта -- желаньем страстным,

холмы -- цветком, цветок -- простой пчелой,

пчела -- травой, трава -- опять пространством.

Скворец в гнезде спешит сменить наряд

(страшась тех мест, где -- мнит он -- черно, пусто),

вступающий в известный сердцу ряд,

живущий в подтвержденье правды чувства.

Про это вспоминает край лишь тот,

где все полно жужжанья, крику, свету,

борясь, что сил, с виденьем тьмы, пустот,

отчаянно к себе зовет победу:

"Вернись же, лето. Стог, вернись хоть стог.

Вернись же, лето, что ж ты прочь из мозга

летишь стремглав, вернись хоть ты, росток

ночной травы, вернись, уж поздно, поздно.

Вернись хоть стог, вернись хоть сноп, хоть жгут,

вернись хоть серп, вернись хоть клок туманный

в рассветный час, вернись, вернись, лоскут

туманной ленты в сонной роще рваный.

Прочь, прочь, ночной простор (и блеск огня),

прочь, прочь, звезда над каждой черной кроной,

прочь, прочь, закат, исчезни, сумрак дня,