Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

гнездо жулана.

III

Стучи и хлюпай, пузырись, шурши.

Я шаг свой не убыстрю.

Известную тебе лишь искру

гаси, туши.

Замерзшую ладонь прижав к бедру,

бреду я от бугра к бугру,

без памяти, с одним каким-то звуком,

подошвой по камням стучу.

Склоняясь к темному ручью,

гляжу с испугом.

IV

Что ж, пусть легла бессмысленности тень

в моих глазах, и пусть впиталась сырость

мне в бороду, и кепка -- набекрень -

венчая этот сумрак, отразилась

как та черта, которую душе

не перейти -

я не стремлюсь уже

за козырек, за пуговку, за ворот,

за свой сапог, за свой рукав.

Лишь сердце вдруг забьется, отыскав,

что где-то я пропорот: холод

трясет его, мне в грудь попав.

V

Бормочет предо мной вода,

и тянется мороз в прореху рта.

Иначе и не вымолвить: чем может

быть не лицо, а место, где обрыв

произошел?

И смех мой крив

и сумрачную гать тревожит.

И крошит темноту дождя порыв.

И образ мой второй, как человек,

бежит от красноватых век,

подскакивает на волне

под соснами, потом под ивняками,

мешается с другими двойниками,

как никогда не затеряться мне.

VI

Стучи и хлюпай, жуй подгнивший мост.

Пусть хляби, окружив погост,

высасывают краску крестовины.

Но даже этак кончиком травы

болоту не прибавить синевы...

Топчи овины,

бушуй среди густой еще листвы,

вторгайся по корням в глубины!

И там, в земле, как здесь, в моей груди

всех призраков и мертвецов буди,

и пусть они бегут, срезая угол,

по жниву к опустевшим деревням

и машут налетевшим дням,

как шляпы пу'гал!

VII

Здесь на холмах, среди пустых небес,

среди дорог, ведущих только в лес,

жизнь отступает от самой себя

и смотрит с изумлением на формы,

шумящие вокруг. И корни

вцепляются в сапог, сопя,

и гаснут все огни в селе.

И вот бреду я по ничьей земле

и у Небытия прошу аренду,

и ветер рвет из рук моих тепло,

и плещет надо мной водой дупло,

и скручивает грязь тропинки ленту.

VIII

Да, здесь как будто вправду нет меня,

я где-то в стороне, за бортом.

Топорщится и лезет вверх стерня,

как волосы на теле мертвом,

и над гнездом, в траве простертом,

вскипает муравьев возня.

Природа расправляется с былым,

как водится. Но лик ее при этом -

пусть залитый закатным светом -

невольно делается злым.

И всею пятернею чувств -- пятью -

отталкиваюсь я от леса:

нет, Господи! в глазах завеса,

и я не превращусь в судью.

А если на беду свою

я все-таки с собой не слажу,

ты, Боже, отруби ладонь мою,

как финн за кражу.

IX

Друг Полидевк, тут все слилось в пятно.

Из уст моих не вырвется стенанье.

Вот я стою в распахнутом пальто,

и мир течет в глаза сквозь решето,

сквозь решето непониманья.

Я глуховат. Я, Боже, слеповат.

Не слышу слов, и ровно в двадцать ватт

горит луна. Пусть так. По небесам

я курс не проложу меж звезд и капель.

Пусть эхо тут разносит по лесам

не песнь, а кашель.

X

Сентябрь. Ночь. Все общество -- свеча.

Но тень еще глядит из-за плеча

в мои листы и роется в корнях

оборванных. И призрак твой в сенях

шуршит и булькает водою

и улыбается звездою

в распахнутых рывком дверях.

Темнеет надо мною свет.

Вода затягивает след.

XI

Да, сердце рвется все сильней к тебе,

и оттого оно -- все дальше.

И в голосе моем все больше фальши.

Но ты ее сочти за долг судьбе,

за долг судьбе, не требующей крови

и ранящей иглой тупой.

А если ты улыбку ждешь -- постой!

Я улыбнусь. Улыбка над собой

могильной долговечней кровли

и легче дыма над печной трубой.

XII

Эвтерпа, ты? Куда зашел я, а?

И что здесь подо мной: вода? трава?

отросток лиры вересковой,

изогнутый такой подковой,

что счастье чудится,

такой, что, может быть,

как перейти на иноходь с галопа

так быстро и дыхания не сбить,

не ведаешь ни ты, ни Каллиопа.

1964

1 "Холодный небосвод разрушен" -- в книге "Новые стансы к Августе" (1983). -- С. В.

-----------------

Песня

Пришел сон из семи сёл.

Пришла лень из семи деревень.

Собирались лечь, да простыла печь.

Окна смотрят на север.

Сторожит у ручья скирда ничья,

и большак развезло, хоть бери весло.

Уронил подсолнух башку на стебель.

То ли дождь идет, то ли дева ждет.

Запрягай коней да поедем к ней.

Невеликий труд бросить камень в пруд.

Подопьем, на шелку постелим.

Отчего молчишь и как сыч глядишь?

Иль зубчат забор, как еловый бор,

за которым стоит терем?

Запрягай коня да вези меня.

Там не терем стоит, а сосновый скит.

И цветет вокруг монастырский луг.

Ни амбаров, ни изб, ни гумен.

Не раздумал пока, запрягай гнедка.

Всем хорош монастырь, да с лица -- пустырь

и отец игумен, как есть, безумен.

1964

-----------------

x x x

"Работай, работай, работай..."

А. Блок

"Не спи, не спи, работай..."

Б. Пастернак

Смотри: экономя усилья,

под взглядом седых мастеров,

работает токарь Васильев,

работает слесарь Петров.

А в сумрачном доме напротив

директор счета ворошит,

сапожник горит на работе,

приемщик копиркой шуршит.

Орудует дворник лопатой,

и летчик гудит в высоте,

поэт, словно в чем виноватый,

слагает стихи о труде.

О, как мы работаем! Словно

одна трудовая семья.

Работает Марья Петровна,

с ней рядом работаю я.

Работают в каждом киоске,

работают в каждом окне.

Один не работает Бродский,

все больше он нравится мне.

1964

* Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.

-----------------

Неоконченный отрывок

I

Ну, время песен о любви, ты вновь

склоняешь сердце к тикающей лире,

и все слышней в разноголосном клире

щебечет силлабическая кровь.

Из всех стихослагателей, со мной

столь грозно обращаешься ты с первым

и бьешь календарем своим по нервам,

споласкивая легкие слюной.

Ну, время песен о любви, начнем

раскачивать венозные деревья

и возгонять дыхание по плевре,

как пламя в позвоночнике печном.

И сердце пусть из пурпурных глубин

на помощь воспаленному рассудку

-- артерии пожарные враскрутку! -

возгонит свой густой гемоглобин.

Я одинок. Я сильно одинок.

Как смоква на холмах Генисарета.

В ночи не украшает табурета

ни юбка, ни подвязки, ни чулок.

Ища простой женоподобный холм,

зрачки мои в анархии бессонной

бушуют, как прожекторы над зоной,

от мужеских отталкиваясь форм.

Кто? Бог любви? Иль Вечность? Или Ад

тебя послал мне, время этих песен?

Но все равно твой календарь столь тесен,

что стрелки превосходят циферблат,

смыкаясь (начинается! не в срок!),

как в тесноте, где комкается платье,

в немыслимое тесное объятье,

чьи локти вылезают за порог.

II

Трубит зима над сумраком полей

в фанфары юго-западного ветра,

и снег на расстояньи километра

от рвущихся из грунта тополей

кружится недоверчиво, как рой

всех ангелов, над тем, кто не безгрешен,

исследуя полдюжины скворешен

в трубу, как аустерлицкий герой.

Отходят листья в путь всея земли,

и ветви торжествуют над пространством.

Но в мужестве, столь родственном с упрямством,

крах доблести. Скворчиные кремли,

вы брошены! и клювы разодрав -

крах доблести -- без ядер, без патронов

срываются с вороньих бастионов

последние защитники стремглав.

Пора! И сонмы снежные -- к земле.

Пора! И снег на кровлях, на обозах.

Пора! И вот на поле он, во мгле

на пнях, наполеоном на березах.

1964 -- 1965, Норенская

-----------------

x x x

Он знал, что эта боль в плече

уймется к вечеру, и влез

на печку, где на кирпиче

остывшем примостился, без

движенья глядя из угла

в окошко, как закатный луч

касался снежного бугра

и хвойной лесопилки туч.

Но боль усиливалась. Грудь

кололо. Он вообразил,

что боль способна обмануть,

чти, кажется, не хватит сил

ее перенести. Не столь

испуган, сколько удивлен,

он голову приподнял; боль

всегда учила жить, и он,

считавший: ежели сполна

что вытерпел -- снесет и впредь,