Обыкновенный спецназ. Из жизни 24-й бригады спецназа ГРУ - Андрей Бронников

Тхоривский устало направился к дому.

— Коля! — окликнул я приятеля. — Чего произошло?

Николай вяло взмахнул рукой и равнодушным голосом произнес:

— Помер он. Я ничего не смог сделать. Прямо у меня на руках и помер.

Из подробного рассказа Тхоривского выяснилось, что два солдата из батальона обеспечения решили обстоятельно подготовиться к наступающему празднику. Для этого они отправились в Хара-Бырку за водкой. Ни сильный, под сорок градусов, мороз, ни расстояние в восемь километров в одну сторону их не смутили.

Без сомнений, несмотря на вышеперечисленные трудности, бойцы благополучно вернулись бы в часть, если бы не их нетерпение. Имея в руках несколько бутылок водки, они не вытерпели и распили одну. Без закуски, на голодный желудок прямо из горлышка. На обратном пути они, изрядно охмелевшие, выбились из сил. Кирзовые сапоги и шинели не могли защитить от мороза и пронизывающего ветра. Алкоголь и усталость сделали своё дело, и уже возле части солдаты окончательно выбились из сил.

Один из бойцов не смог преодолеть последний склон и упал, теряя сознание. До казармы оставалось не более полукилометра. Тот, что покрепче, двинулся за помощью. Последние метры он преодолевал уже ползком. Вероятнее всего, он замёрз бы в ближайшем лесочке, но, на его счастье, со службы возвращался старший лейтенант Тхоривский и обнаружил бойца почти без сознания. Коля притащил солдата на руках в ближайшее подразделение, распорядился доставить его в санчасть, а сам побежал к дежурному по части. Через несколько минут он уже мчался на дежурной машине в «долину смерти».

Солдата он застал ещё живым и попытался сделать ему искусственное дыхание, но тщетно. Боец умер у него на руках. Так соседний распадок полностью оправдал своё неформальное название — «долина смерти».

Коля Тхоривский тоже умер в 2014 году. Инсульт.

Из письма капитана Зайкова

Андрюха, привет.

(…)

Да, Андрей на носу замена, разменял 16-й месяц. Сижу дома уже второй месяц, а время так медленно катится. Сейчас думаешь, быстрее бы замена, а в Союзе будешь думать — там всё-таки было лучше и проще, скорее бы обратно… Ждем план замены… Пока нет. Ну да ладно.

(…)

Привет тебе от Швыдкого (он НШ) и Ерофеевского (КР), т. е. тут маленький бердский филиал.

На этом заканчиваю. Пиши. Саня.

15.12.87 г.

Весна! Весна для меня означала, что менее чем через шесть месяцев я смогу покинуть это гиблое место. Тогда каждый из нас мечтал как можно скорее убраться отсюда подальше, потому что, где бы не пришлось служить после, всё равно было легче и спокойней, чем тут. Так оно и было. В шестьдесят седьмой, бердской бригаде даже у командиров групп был почти нормированный рабочий день. Командир подполковник Агапонов не беспокоил своих подчинённых попусту, да и сам особо не задерживался на службе без острой необходимости. Ему под стать были заместители: майор Гордеев и начальник штаба, выпускник

9-й роты РВДУ, майор Юрий Михайлович Рендель. Старшины рот, прапорщики выполняли свои обязанности в полном объеме. Николай Иванович Борисов был настоящим воякой, любившим своё дело и ни в какую не соглашавшимся оставить должность старшины в пользу более спокойной — начальника склада.

К слову сказать, когда я прибыл в Бердск, то сам себя не узнавал. Вдруг пропали былые резвость и прыть. Даже не было желания участвовать в различного рода и ранга учениях. Наверное, командир группы специального назначения — как большой спорт. Есть знания и умения, огромный опыт за плечами, тебя уважают и относятся с пиететом даже старшие по званию, но наступает критический возраст, и все понимают, что новых высот тебе уже не одолеть.

Но до этого было ещё далеко, а пока я трясся в кабине детского автобуса редкой марки — АС-38. Уже несколько недель я с удовольствием пребывал в должности старшего. В то время как в нашем гарнизоне не было ни тепла, ни воды, я имел возможность не только помыться и согреться, но и искупаться в бассейне ракетной дивизии ст. Ясная.

Автобус притормозил возле офицерских ДОСов, и водитель Кокоулин, разминая руки, вытянул их вперёд, хрустнув суставами. Вдруг в его дверцу кто-то постучал. Он недовольно приоткрыл форточку и почти тут же обернулся ко мне. Лицо его мгновенно стало белым, как морозное забайкальское небо, а глаза остекленели. Я понял что, чего бы ни произошло, ко мне это никак не может иметь прямого отношения, и лениво спросил:

— Чего опять случилось?

— «Зуб» застрелился, — растерянно ответил Кокоулин.

— Как застрелился? — единственное, что я смог промолвить в ответ.

Ещё три дня назад сержант Зубков ездил с нами в Ясную, чтобы сфотографироваться на дембельский альбом, а ещё через месяц он должен был увольняться в запас. Высокий и статный красавец, он был из старинного рода донских казаков. До армии жил в станице напротив — через Дон — от шолоховской Вёшенской. Последние полгода боец работал помощником прапорщика на продовольственном складе, одновременно с успехом исполняя должность командира хозяйственного взвода.

Тело сержанта лежало в каптёрке на спине между стеллажами. Уцелели только глаза и нос. Выстрелил он себе из АКС-74 очередью в рот. Все стены и потолок были в крови и серых пятнах мозгового вещества. На столе лежала предсмертная записка: «В нашем роду никто не сидел и сидеть не будет».

Дело в том, что на продовольственном складе была обнаружена многотысячная недостача, и кто-то постарался сделать Зубкова крайним. Началось следствие, и сержанту грозил суд. Всем было понятно, что солдат срочной службы в отдаленном гарнизоне, полностью отрезанный от внешнего мира, не мог сделать такой крупной недостачи без покровительства, а скорее, по принуждению, свыше.

Этим же вечером я заступил начкаром. Третью смену караула я дал команду поднять чуть раньше и, привычно проконтролировав заряжание оружия, пошёл вместе с караульными. Проходя мимо котельной, умышленно отклонился от маршрута, и мы всей сменой зашли внутрь. Там было темно, и только блики огня освещали стоящий возле одного из котлов цинковый гроб. Хмурый солдат хозвзвода сосредоточенно нагревал большой молоткообраз-ный паяльник на огне топки. Он запаивал своего друга сержанта Зубкова. Сказать было нечего, да и некому. Мы молча попрощались с уважаемым в части сержантом и пошли дальше нести службу.

Замполиту капитану Осипову выпала нелёгкая доля сопровождать гроб к месту захоронения, то есть на Дон, к родителям. Сложно ему там пришлось. Старые казаки, которые ещё в гражданскую войну воевали, по тем временам въедливо допытывались, каким образом мог солдат попасть под пулю? Кто в этом виноват? Пришлось Боре выкручиваться, рассказывая историю о стрельбище, оцеплении и шальной пуле, иначе бы Зубкова похоронили за оградой кладбища. Так сильны были традиции православных казаков даже в советский период. Только старшему брату сержанта Осипов втайне поведал истинную историю смерти Зубкова. Его фотографии так и остались в фотоателье городка Ясная невостребованными.

Прав был Саша Зайков, который в одном из писем написал: «…научились списывать людей и забывать тоже: сегодня был, а завтра нету, а послезавтра его уже как не было». Мудрость эта к нему пришла чуть позже, во время службы в Афганистане. Зубков уехал домой, а наша жизнь продолжилась.

Письмо с войны

Андрюха, привет!

Поводом для письма послужила статья в «Правде» от 20.01 по Кандагару. Меня она очень взволновала тем, что впервые написали всё как есть. Меня только интересует, почему так поздно и зачем нужна сейчас эта правда перед выводом. Я бы не хотел, чтобы её почитали мои отец и мать, жена и близкие. Если бы такие статьи печатали с самого начала, то с Афгана мы бы вышли 1984—85 годах. А сейчас зачем?? Зачем писать такие страсти, я имею в виду не только эту статью (эпизод с убитым солдатом), но и другие. Ты последи за прессой. Зачем? Лучше уж как было раньше. Тишь, гладь. И Божья благодать — одни сплошные подвиги и цыпки втихомолку. Много ещё можно говорить на эту тему. Я думаю, об этом ещё напишут, но позже.

Ближе к делу. Тут один корреспондент удивлялся. Что ни одного выстрела по ним не сделали. Благодаря нашим 12 мужикам во главе с Олегом. А так бы 200 духов накатили п… и было чем: 3 барбухайки были завалены минами б.п. тяжелым вооружением. А колонну как раз Латаев со своими «зелеными» к нам вёл.

Вот вроде выговорился, полегчало немного. Мои «рембы» взяли пару складов с б.п., барбухайку с наркотой рванули. Дают жизни, короче.

На Новый год лежал под капельницей, врач сказал, что и как, обрисовал картину дальнейшей службы. Ночью лежу и думаю, что мне уже не закосить ни одного духа, вспомнил Олежку, и слёзы бессилия покатились по щекам. Сейчас такое со мной всё реже. За последние полгода столько пережил, сколько за год до этого, а вернее, за всю жизнь. Ладно, хватит об этом. Петровича мы никогда не забудем, а это самое главное, сыновьям расскажем, и они будут помнить………………………………………………………………… я же отлично помню их вдвоем. Втроем. Андрей, я их адрес вышлю позднее…..самое страшное — это одиночество. Такое чувство, когда ты, кажется, один, и про тебя забыли, и ты никому не нужен.