Бремя чисел - Саймон Ингс

Никакой реакции.

Он напишет в письме следующую фразу: «Передай Рейчел мой сердечный привет».

Энтони Верден подходит к самому краю горного выступа, на котором возведен кибуц. Нижние склоны противоположной горы обрамляют поля, но словно нехотя, эксперимента ради. Эти малярийно-зеленые квадраты не вызывают мыслей о прохладе или растительности. Они скорее похожи на лоскуты ткани, на которых проверяют стойкость краски. Земля окрашена неровно — местами она красно-оранжевая, местами желтоватая, но главным образом серовато-кирпичная.

Энтони скучает по жене.

Главная специализация кибуца — апельсины.

Апельсины кибуца Мигдал Тиква вырастают из крошечных зеленых зернышек в крепкие будто камень плоды размером и весом с лайм. Неразговорчивые и неулыбчивые кибуцники учат Энтони Вердена, как нужно подрезать деревья и ухаживать за ними.

Апельсины созревают. Пора копать канавы, отливать из бетона цистерны. Для этих целей уже выстроены шеренгами мешки с цементом и ведра с песком. На грузовиках доставляют керамические трубы, которые будут питать резервуары водой. Привозят и насосы, но они вечно ломаются, и старики днями напролет сидят в металлической тени, разбирая и вновь собирая неисправные механизмы. Тем временем Энтони и другие мужчины помоложе трудятся под жгучим солнцем среди высохших от зноя деревьев.

Оглядываясь по сторонам во время работы, Энтони замечает, что молодые кибуцники подрезают деревья с той же мрачной, неулыбчивой миной, с какой стреляют из винтовок по расставленным среди камней мишеням. Лица у них будто вырезаны из дерева. Немного маслянистые — точнее, просмоленные. Солнце может воспламенить эти лица в любую секунду. Сгорая, они, наверное, станут потрескивать, раскрываться от жара, подобно стручкам, из которых будут появляться новые, еще более отполированные. Верден больше не может смотреть на эти лица, как не может смотреть на солнце, отражающееся от полированной металлической маски.

Поначалу Энтони считал, что этим молодым, красивым мужчинам не по нутру ухаживать за деревьями и что они с нетерпением ждут конца рабочего дня, чтобы поупражняться в стрельбе. Увы, он ошибался. Когда мускулистые парни целились и вели огонь из винтовок по камням, они явно желали обтесать их выстрелами, обработать со свирепой нежностью, придать нужную форму — и так до тех пор, пока последний камень не будет отполирован пулями, пока вся страна не обретет равномерную прочность казарм, в которых они спят.

Он не может общаться с ними. Ничтожный запас немецких слов, заученных когда-то в школе, едва позволяет спросить, что ему делать, о нормальном же общении не может быть и речи. По прибытии в кибуц Рейчел, которая еще в Лондоне начала брать уроки иврита, попыталась обучить мужа древнему языку предков. Однако ее внезапный отъезд в Англию оставил Энтони немым и глухим.

В своих редких письмах друзьям он старается делать хорошую мину при плохой игре.

…в далекой пустынной стране обитатели Мигдал Тиква строят социалистический Эдем. Скоро здесь появятся чехословаки со своими товарищами по оружию, русскими, которые приедут сюда, чтобы создать на земле древней Палестины форпост райской советской будущности. Пока же они шлют оружие и обещания, а мускулистые мужчины из кибуца Мигдал Тиква, ухаживающие за апельсиновыми деревьями, учатся стрелять из винтовок по намалеванным на камнях мишеням.

Вселенский характер этого видения — вдохновляющий призыв к общему делу, — конечно же, иллюзорен. Он никогда не разделял подобных взглядов. Жизнь научила Энтони подлаживаться под убеждения жены. Это не его борьба, а ее. Или когда-то была ее борьбой.

Мало того что сама Рейчел перестала мечтать о светлом будущем еврейского народа, так она заманила его сюда и бросила среди руин своих прежних мечтаний.

После того как Рейчел уехала, Энтони проникся неприязнью к ее соплеменникам. К скалам, по которым он вынужден карабкаться, к солнцу, от которого опухает и краснеет кожа, от чего он становится похож на большого обгоревшего ребенка. Как бы упорно ни трудился Верден, лицо все равно выдает в нем человека со стороны. Красивое, с тонкими чертами лицо: он осторожно прикасается к покрасневшей коже, тщетно надеясь на то, что оно приобретает металлический блеск.

Пожалуй, самую сильную неприязнь Энтони испытывает к апельсиновым деревьям. В этом году будет собран первый урожай, что позволит кибуцу получить немалые деньги. Поселенцы постарше, приходя в апельсиновые рощи, со слезами на глазах любуются реальным воплощением своих давних грез. Замешивая бетон для резервуаров-хранилищ, Энтони хочет кулаками вытереть слезы на лицах этих людей.

Пришло время сбора урожая. Фрукты снимают с веток, укладывают в ящики, перевозят и, что самое ужасное, едят. Весь следующий месяц апельсины — единственные фрукты, которые подают к столу в кибуце Мигдал Тиква. Любое блюдо, обильно сдобренное чесноком, тут поливают апельсиновым сиропом. Апельсиновый сок кибуца Мигдал Тиква разъедает десны Энтони Вердена словно электролит аккумуляторной батареи. Кончик языка покрылся воспаленными точками крошечных язвочек. Апельсиновый сок для его организма — словно яд. По ночам он бурлит в животе, разъедая стенки желудка, образуя все те же язвочки; Энтони может даже определить их местоположение и сосчитать количество. Цвет наливаемого в жестяные кружки сока неестественно ярок и похож на автомобильную краску. От него портятся кружки, он оставляет на их внутренних стенках темные пятна, которые затем невозможно отскрести.

Каждое утро Энтони выкатывает свой раздутый живот из общей спальни общежития — живот, который, похоже, больше не принадлежит ему. Он стал отдельным чужеродным телом — некий агрегат, тесно связанный с производством апельсинов. Энтони входит в столовую, где на столах возле каждой миски с кашей возвышается груда оранжевых фруктов. После завтрака он, передвигаясь странной, как у краба, походкой, приобретенной им после сеансов доктора Пала, спускается вниз по склону горы к террасам, отмеченным огромными валунами. Их затащили сюда первые поселенцы, ныне совсем пожилые люди. На это ушли их молодые годы. Как они уверяют, эта работа делалась при помощи осликов, конопляных веревок и шкива, а порой и просто голыми руками. Энтони на мгновение останавливается и смотрит вниз на красновато-ржавую землю у подножия горы, и ему кажется, будто каждый квадратный метр ее усеян апельсиновыми корками, побуревшими и выцветшими на солнце, размякшими и подгнившим в скудной тени, где на них появился зеленый налет плесени. Затем, услышав урчание трактора, он отходит от края, берется за угол брезента, помогает расстелить его по земле. После этого мужчины помоложе берут лестницы, крюки и ножницы и начинают собирать апельсины — те с приглушенным чмоканьем падают на землю. Эти плоды уже непригодны для транспортировки, и Вердену придется съесть их сегодня за обедом — кибуцники, опьянев от удачного урожая, символа их успеха, временно прекратили выпекать хлеб, заменив его сочными фруктами.

Покончив с падалицей, молодые мужчины и женщины, захватив корзины, взбираются на деревья и срывают один за другим блестящие, мясистые апельсины. Для Энтони Вердена это признак нехватки воображения: ведь обитатели кибуца вместо того, чтобы оставить лучшие плоды для себя, предпочитают набивать живот битыми, а отборные продают в другие места.

В столовой Энтони съедает апельсин, отвернувшись от соседей, чтобы те не видели гримасы отвращения, с которой он проглатывает дольки опостылевшего плода, на который ему тошно смотреть. Остальные поглощают фрукты с таким видом, будто это свежеиспеченные булочки. Здешние люди — монстры потребления, и Энтони Верден начинает бояться их.

У него больная спина, и после обеда он помогает женщинам паковать урожай. Упаковка заключается в следующем: обернутые соломой апельсины укладывают в ящики с нанесенной темно-красными чернилами маркировкой — названием кибуца. Впрочем, и эта работа — ведь ему часами приходится сгибаться над ящиками — также не идет на пользу больной спине. Ужинать Энтони садится с трудом, чувствуя, что тело разламывается от боли. Перед ним вновь оказываются ненавистные апельсины, полные мелких косточек.

На следующее утро ящики с фруктами на грузовике отвозят на рынок в Хайфу. Здесь лидеры Объединенной рабочей партии, сидя в уличных кафе, ведут разговоры о революции, время от времени бросая взоры на север. Они ждут, когда же появятся советские танки и помогут евреям создать социалистический рай, во имя которого они упорно трудятся. Мужчины мысленно представляют себе, как они выложат пальмовыми листьями дорогу перед танками. Женщины мечтают, как будут бросать гирлянды цветов на шеи отважных танкистов. Постоянное ожидание создает в Хайфе атмосферу вечного праздника. Это — истерия человеческого сообщества, вечно живущего на грани нового тысячелетия.