Золотые крылья и красивые вещи - Кейли Кинг

— Астор… — её губы остаются приоткрытыми, как будто она собирается добавить еще, но внезапно ее захватывает что-то совершенно вне нашего контроля. Ее глаза, которые несколько секунд назад были такими ясными и бодрыми, закатываются на затылок, когда ее маленькое тело охватывают судороги. Мониторы подключились к ее звуку, когда у нее резко участился пульс и упал уровень кислорода.

Она не дышит.

Она, черт возьми, не дышит!

— Инди! — поднявшись в положение стоя, я кричу достаточно громко, чтобы кто-то услышал меня через открытую дверь. — На помощь! Она задыхается!

Я беспомощен, кроме как наблюдать, как она бесконтрольно трясется и дергается в спазмах в постели. Трудно игнорировать желание дотянуться до нее и удержать ее. Я знаю, что это может привести к еще большему ущербу.

Двадцать секунд спустя в комнату врывается группа людей, одетых в белые халаты. Мой мир затихает, когда чувство бессилия закрадывается, как густой, удушающий туман. Люди кричат, и кто-то отталкивает меня назад, когда я не отхожу достаточно быстро.

— Тебе нужно уйти, чтобы мы могли стабилизировать ее, — говорит кто-то, но они как будто разговаривают со мной через туннель. — Сэр! — они щелкают достаточно громко, чтобы вывести меня из оцепенения. — Немедленно покиньте палату и ждите снаружи.

Точно нет.

— Я не оставлю ее.

Лицо доктора становится жестче, а голос повышается.

— Это не подлежит обсуждению. Покиньте палату, или я прикажу охране полностью вывести вас из здания!

Пробираясь пальцами по прядям моих волос, я в последний раз смотрю на Инди. Мысль о том, чтобы оставить ее одну, вызывает у меня боль в грудине, но у меня нет выбора. Развернуться и выйти из палаты, возможно, было одной из самых трудных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать.

Дверь за мной закрывается, фактически отделяя меня от нее. Даже несмотря на то, что кровь хлещет у меня в ушах, в коридоре слишком тихо по сравнению с хаосом ее больничной палаты. Не зная, что еще делать, я скатываюсь по стене прямо перед ее дверью и обхватываю голову руками.

Что это происходит?

— Папа? — голос Каллана прорывается сквозь жужжание, ухудшающее мой слух. — Папа? Что случилось?

У меня сжимается горло, и я вынуждена проглотить эмоции, прежде чем смогу ему ответить.

— Она начала задыхаться… — я замолкаю, снова прочищая горло. — Я не знаю… Я не знаю, что еще происходит. Они заставили меня оставить ее. Она там совсем одна.

Каллан ставит два стаканчика с кофе на пост медсестры, прежде чем опуститься на землю рядом со мной. Безмолвно он тянется ко мне и успокаивающе сжимает мое предплечье.

— Они спасут ее. С ней все будет в порядке.

— Она должна быть в порядке, — хрюкаю я, вытирая лицо так, словно могу смыть с себя опустошающее чувство, поглощающее меня.

— Она слишком упряма и сильна, чтобы так легко сдаться. Ты не потеряешь ее, пап, — говорит Каллан, застигая меня врасплох. В его голосе нет осуждения, только принятие и понимание. — Ну, во всяком случае, не сегодня. Ты придурок, так что ей может надоесть твое дерьмо, и она в конце концов сбежит в горы, но сегодня? Она никуда не денется.

Повернув голову, я смотрю на сына. Иногда меня шокирует то, что он теперь действительно мужчина. Мальчик, которого я воспитывал более двадцати лет, вырос.

— Как давно ты знаешь, Каллан?

Он улыбается при этом.

— Возможно, ты помнишь, как я говорил тебе, что ты не уделяешь мне должного внимания, — это была ночь, когда он и Инди официально положили конец отношениям. Я тогда не понял, что он имел в виду. — Папа, ты действительно хорошо умеешь прятаться за своей пассивной маской, но ты правда думаешь, что я не видел, как ты на нее смотрел? В первый же вечер, когда я привез Инди домой, я понял, что ты хочешь ее. Когда я понял, что больше не могу использовать ее, чтобы забыть Офелию, я начал приводить ее к озеру.

— Значит, ты намеренно поставил ее на моем пути?

— Ага, — он дерзко кивает. — И давай будем честными: ты выдал себя, когда заставил ее переехать в дом. Ни одна из моих подруг тебе никогда не нравилась настолько, чтобы позволить им жить под твоей крышей, и ты определенно не настолько щедр.

Целую минуту я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Он ни разу не намекнул и не выдал ничего, что указывало бы на то, что он сыграл свою роль во всем этом, и я не могу не гордиться им за то, что он смог скрыть от меня такое. В конце концов, он, возможно, просто выживет, работая с Эмериком.

— Тебя действительно это устраивает? — спросил я его.

— Да, папа. Меня это устраивает, — обещает он. — Однажды Инди сказала, что все, чего она хочет, — это чтобы я был счастлив. Я хочу того же и для нее, и для тебя. Если вы, ребята, делаете друг друга счастливыми, кто я, черт возьми, такой, чтобы стоять на пути к этому?

Я всегда говорил, что мне все равно, что думает Каллан или кто-то еще о том, что я делаю с Инди, но получение его благословения приносит такое облегчение, о котором я даже не подозревал.

— Она делает меня счастливым, — она заставляет меня улыбаться и чувствовать себя легче, чем за всю мою жизнь.

Прислонившись головой к стене, он поворачивается ко мне, его голубые глаза любопытны.

— Ты любишь её?

Как я могу признаться ему в этом, если у меня не было возможности сказать ей? Вместо этого я просто говорю:

— Мне просто нужно, чтобы с ней все было в порядке.

29

Инди

По всему моему телу такое ощущение, будто его переехал автобус, а потом, на всякий случай, они дали задний ход и снова проехали по моей голове. Мышцы, о существовании которых я даже не подозревала, болят, и это не те болячки, которые обычно оставляет мне Астор. Несмотря на всю боль и скованность в моем теле, единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это то, как чертовски я хочу пить. У меня такое ощущение, будто я перекусываю ватными шариками, как будто это моя чертова работа.

Мои тяжелые веки приоткрываются, и утреннее солнце, проникающее в окно, мгновенно вызывает у меня жжение в сетчатке. Кто оставил шторы открытыми? Я всегда закрываю их, опасаясь, что ночью на меня посмотрит какой-нибудь извращенец.

Сдерживая стон, я снова закрываю глаза и отворачиваю голову от яркого света.

Подождите секундочку… Солнце взошло, и