Роковая награда - Игорь Пресняков

– Ну как?

На что голос Лютого ответил:

– Неплохо, а пива, однако, охота.

Зал прыснул смешком, но пленку уже поменяли, и публика вновь обратилась к белому квадрату экрана – появились заставки картины «Вандея».

…По пыльной дороге шли солдаты с трехцветными кокардами на киверах. Появился титр:

«Французские революционные гвардейцы».

И откуда-то сзади раздалось:

– Да за кого он нас…

Невзирая на реплику, отряд вошел в деревню и оказался в окружении местных жителей. Пожилой усач, видимо, командир отряда, открыл рот. По экрану забегали строчки. Предводитель говорил о нелегком положении с продовольствием в Париже, об угрозе голода. Ветеран жестикулировал и вращал глазами, изображая трудности с питанием в столице. Крестьянам речь солдата не понравилась: лица их были угрюмы, брови насуплены.

– Гм, знакомо, – удовлетворенно хмыкнул губкомовский чин в первом ряду.

На экране возник некий толстяк из местных. «Хлеба нет!» – закричали титры. Односельчане закивали, подтверждая, что хлеба и вправду нет, съели весь. Из толпы солдат появился молодой гвардеец, начал убеждать крестьян в том, что без хлеба в Париже гибнут санкюлоты – опора революции…

Светлана Левенгауп шепотом обратилась к соседу:

– Гера, посвети фонариком, мне нужно записать…

Сосед извлек из кармана электрический фонарь и посветил на колени Светланы. Она раскрыла блокнот и что-то застрочила.

А тем временем вандейские крестьяне продолжали упорствовать – замахали руками и начали расходиться. На экране показалась надпись: «Вечером», – и зрители увидели тех же солдат у горящего очага (жадные до хлеба селяне все-таки пустили их на постой). Вошла молодая крестьянка, поставила на стол дымящийся котелок и исчезла.

– Зайченкова! Гляди, Зайченкова! – раздались крики, и несведущие зрители узнали фамилию актрисы.

…Давешний молодой гвардеец вышел вслед за крестьянкой. Она возилась с ведрами у колодца, и молодчик предложил ей помощь. Крестьянка кокетливо отказывалась, но парижский ловелас не отступал. Он перешел от комплиментов к разговору о положении с хлебом в столице. Девушка слушала, хмуря брови, наконец прошептала: «Я вам помогу. Хлеб спрятан, я покажу место».

– А мы уж думали, укаталась девка! – разочарованно бросил кто-то из зала.

…На экране крупным планом возникло радостное лицо гвардейца. Он благодарил крестьянку, целовал ей руки. Девушка жеманилась, возводила очи к небесам.Тапер бренчал на пианино нечто лиричное, соответствующее моменту.

Левенгауп вновь попросила Геру зажечь фонарик. Сидевший через кресло мужчина отвлекся от экрана, но посмотрел не на Светлану или фонарик, а на освещенное сетчатое колено журналистки.

…Очередной титр оповестил зрителей, что наступило утро. Взглядам предстал амбар, где в окружении солдат стоял вчерашний толстяк. Ловелас-гвардеец выступил с лопатой и принялся рыть землю.

– Очень жизненно! – кивал соседке губкомовский чин.

Андрей уловил его шепот. «Ностальгирует по молодости в продотрядах!» – решил он.

…Между тем яма на экране углублялась, тапер сильнее ударил по клавишам. Вот уже показались мешки с хлебом. Толстяк упал на колени, стал молить о пощаде. Солдаты бросали на него презрительные взгляды.

Далее зрители увидели молодую крестьянку, которая в одиночестве училась грамоте по революционной листовке. Вдруг дверь отворилась и вошел толстяк. Лицо его было злобным, он стал говорить девушке гадости. Она предложила негодяю выйти вон под одобрительные возгласы зала. Однако толстяк не послушался ни ее, ни зрителей; напротив, выхватил нож, ударил патриотку и был таков.

Зал ахнул, кто-то обозвал толстяка «гадом».

…На экране минуты две мучились умирающая девушка. Лишь только она затихла, появился молодой гвардеец, но поздно – красавица была мертва.

– И где ж ты шатался? – спросил в сердцах чей-то голос.

…Гвардеец, казалось, услышал вопрос – заломив в отчаянии руки, он забегал по комнате. Тщетно – слезами горю не поможешь.

Вот уж близился финал – на сельскую площадь привели убийц-мироедов (толстяка и трех доселе неизвестных стариков).

– А эти чучела при чем? – вопросил из темноты голос Лютого.

– Враги! – коротко пояснил ему нетерпеливый девичий голосок.

…Солдаты вскинули ружья. Когда рассеялся молочный дым, зрители увидели тела нераскаявшихся злодеев…

Солдаты уходили из деревни. За колонной тянулась вереница возов с конфискованным хлебом. Впереди дюжие парни несли тело девушки, покрытое национальным флагом. Тапер грянул вариацию на «Марсельезу». Крупным планом рыдал молодой гвардеец – подразумевалось, что он успел полюбить покойную. За сим последовал «конец», и зажгли свет.

Публика зааплодировала, раздались крики:

– Автора! Даешь Меллера!

Наум выскочил на сцену. Он кланялся, прижимая руки к груди, благодарил собравшихся. Начались выступления зрителей.

«Заведующий отделом культуры Шашков отметил актуальность выбранной темы и пролетарский подход, – записывала Светлана Левенгауп. – Худсоветовские дамы высказались в том же духе. Павлов особо остановился на игре актеров, работе Меллера с труппой, а также на ряде технических и малопонятных аудитории моментов. Липкина из „Вестей Депо“ (перманентная идиотка) в экстазе назвала Меллера „гением кинематографа“ и предрекла „звездное будущее“».

Карандаш Светланы повис в воздухе – Меллер попросил высказаться театральных деятелей. Выполз старичок Гудалов, главреж губернского театра. То и дело снимая и надевая пенсне, он ворковал о смелости, энтузиазме и перспективах. «Гудалыч – талантливый постановщик, но никчемный оратор», – пометила Левенгауп.

Восторженно и суматошно выступила вереница «музовцев». После эпиграммы Лютого в духе «Конвент послал, а Меллер снял» Вздыбенский прекратил прения. Слово предоставили виновнику торжества.

Наум немного успокоился, немного размяк от объятий.

– Чрезвычайно рад, что вам понравилась картина. Огромнейшее спасибо за теплые, искренние слова! Видите ли, художник, завершая полотно, не знает, как отнесутся к нему взыскательные зрители. Ваша реакция – оценка моих скромных заслуг.

Я только начинаю делать робкие шаги на захватывающем и интересном для меня поприще. Великое множество задач стоит передо мной, но, как вы изволили видеть, решать эти задачи молодые кинематографисты в состоянии. Технический разбор картины состоится завтра на заседании студии «Мотор!», куда приглашаю всех желающих. Кланяюсь вам с благодарностью еще раз и прошу не расходиться – в фойе приготовлен праздничный фуршет.

Зрители потянулись к выходу. В фойе на протянувшихся в ряд столах их ждала привычная богемная еда: водка, шампанское, бутерброды с колбасой и немного икры. Рьяная до выпивки молодежь создавала небольшую толчею. Заведующий «Дома художеств» Титов сдерживал желающих дармовщинки деятелей культуры и грозно шептал:

– Не позорьтесь, граждане! Позвольте вначале подойти ответственным товарищам!

Молодежь расступилась, пропуская губкомовцев и худсовет. Просидевший с утра в редакции литальманаха «Свежий ветер» и потому дико голодный поэт Самсиков с беспокойством наблюдал за поглощаемыми ответственными работниками бутербродами и глотал жгучую слюну.

Наконец к столам допустили всех желающих.

– Не беспокойтесь, на всех хватит, – бурчал, прохаживаясь вдоль столов, Титов.

Еды и вина действительно было предостаточно. Суета быстро улеглась. Повис гул голосов, перекрываемый то и дело смехом и громкими возгласами. Публика затянула папиросы, и через несколько минут фойе напоминало пятничный предбанник первой городской бани.

Перехватив впопыхах шампанского, Светлана Левенгауп пробилась к завкультотделом Шашкову и уговорила его дать интервью. Лютый с прилипшим к бороде шариком красной икры громогласно предлагал выпить за пролетарское искусство. У одного из столов повизгивала невесть откуда взявшаяся тальянка.

В центре, в окружении «музовских» девиц, стоял Меллер; девицы пускали ему в лицо дым папирос, растягивая красные губы, кричали: «Шарм! Грандиозно!» и по-жеребячьи ржали. Светило кинокритики Павлов, напившись водки, хвалил Титова за организацию премьеры. Рядом топтались счастливые, словно молодые отцы, члены независимой студии «Мотор!» с рюмками в руках. Вдрызг веселый Вихров плавал от стола к столу, произнося одну-единственную фразу: «Каков Меллер, а?!»

Об этом же он поинтересовался и у Андрея, которого встретил в компании Полины на своем извилистом пути.

– Меллер бесподобен, нет слов, – ответил Рябинин.

Вихров поклонился и пошел дальше.

Меллер, наконец-то освободившийся от «Муз», двинулся вкруговую по фойе. Он чокался со всеми и вновь принимал поздравления и восторги. Дошла очередь и до Андрея с Полиной.

– С удачной картиной, Наум! – улыбнулся Рябинин и чокнулся с Меллером. – Познакомься, это – Полина.