Никто нигде - Донна Уильямс

Я была очень слаба: чтобы набраться сил для ежедневного двухчасового урока с Карлосом, мне приходилось весь день проводить в постели. В то время я еще не знала, что жестоко страдаю от множественных пищевых аллергий и, в результате, от недоедания — мой организм практически не усваивал витаминов.

Карлос был чудесным мальчишкой. Я его полюбила, а он и его сестра полюбили меня. Дэвид ревновал страшно, но сделать ничего не мог — бесплатное жилье важнее. Карлос быстро усваивал грамоту, и даже в тогдашнем моем состоянии это порождало во мне гордость — а гордость взывала к той части моего «я», что только и могла вытащить меня из этого болота. Я нашла в себе смелость написать Тиму.

Письмо было короткое, сухое, без обратного адреса. И все же само то, что мне хватило на это смелости, подтолкнуло меня сделать следующий шаг. Я сказала Дэвиду, что уезжаю. Дэвид, ничего не заподозривший, решил ехать со мной. Мне пришлось продать машину, чтобы купить билеты для нас обоих. Я возвращалась в свой родной город.

Мы сняли комнату на заднем дворе какого-то дома. Комнатушка была маленькая, тесная — но, по крайней мере, я снова была дома. Позвонила матери Тима, сказала, что вернулась. Она спросила, не хочу ли я увидеться с Тимом. Я ответила, что пока не уверена. Она рассказала мне, что Тим был очень расстроен моим отъездом; она уверена, он будет рад узнать, что я вернулась. Я попросила передать ему, что у меня все хорошо, и повесила трубку.

Несколько недель спустя я снова позвонила матери Тима. Она передала ему мои слова. Дальше она рассказала мне, что он с кем-то съехался, что она этим расстроена, потому что он и так уже много пережил, а эту девушку почти не знает. Я попросила дать ему мой адрес.

Через некоторое время появился и сам Тим. Мы встретились в кафе — все четверо. Было скованно и напряженно. Тим со своей спутницей сидели с одной стороны, Дэвид и я — с другой. Мы очень старались не показывать, как рады видеть друг друга, но согласились держать связь.

Я начала бить себя по лицу, выдергивать себе волосы. Мне отчаянно хотелось избавиться от собственного тела. Бросить бы его — и пусть все желающие используют его, бьют и топчут, как им вздумается. Меня раздражало это физическое тело и то, что я заперта в нем, словно в непроницаемых стенах темницы. Оно казалось мне бесполезным — и даже хуже того. Я кричала так, что сама глохла — но ни звука не вырывалось наружу. Я молила — но ни слова не срывалось с губ, сложенных в нарисованную улыбку, ничего не отражалось в мертвых глазах. Я знала, что способна на близость — но неумолчный страх перед ней делал мечту о близости недостижимой, превращал в насмешку. Такова была цена того, что можно назвать моим аутизмом. Как видите, это нечто гораздо большее, чем упрощенный ярлык — «погруженность в себя».

Мне удалось обратиться к Тиму и позвать его на помощь. Тим пришел вместе со своей девушкой. Какая-то жестокая ирония судьба виделась в том, что еще один взрослый так боится близости ребенка; ведь хотя я и сама была взрослой — я оставалась заперта в ловушке детских страхов и детской беспомощности.

Тим разговаривал со мной, словно полицейский, вынужденный разбираться в семейном скандале. Дэвид сказал, что я совершенно с ума сошла. Я пыталась объяснить, что происходит. Бесполезно: все они были от меня словно за тысячу миль — и я не могла издать ни звука.

Я снова устроилась на фабрику, а на заработанные деньги купила фургон.

Дэвид давно уже разрушил мою дружбу с Тимом: Тим, жизнь которого кое в чем шла параллельно моей, долго пытался ее восстановить, но наконец начал сдаваться, убежденный в том, что, как видно, он значил для меня совсем не так много, как ему казалось.

Мы с Дэвидом переселились в фургон и снова отправились в путь.

Теперь, когда отдаленность расстояния смягчила мой страх перед близостью, я начала тайком писать и звонить Тиму. Письма его были так же уклончивы, как мои. Это были послания о верности кому-то, и в них не было обвинений, что кто-то навязчиво стремится убежать. Я выучивала эти письма наизусть. В конце концов именно та сила, которую они мне давали, надежда на то, что, несмотря на мое навязчивое стремление делать совсем не то, чего я хочу и что мне на самом деле нужно, все еще остается человек, помнящий обо мне, верящий в меня, почти что борющийся за возможность увидеть меня такой, какова я на самом деле — все это помогло мне принять решение. И однажды, глубокой ночью, я воплотила это решение в жизнь. Я ушла от Дэвида.

Я бежала в ночь — в чужом городе, среди чужих. Позвонила по телефону доверия, и незнакомка на другом конце провода сделала то, что нужно было сделать — усомнилась в том, что мне хватит решимости уйти от Дэвида. Именно это мне и требовалось — вступить в борьбу, кому-то что-то доказать. Я вернулась к фургону и просунула под дверь записку.

В записке я просила Дэвида встретиться со мной днем в городе — в определенное время, в определенном месте. Затем прокралась обратно в машину, которая была припаркована рядом, с выключенными фарами и работающим мотором. Уехала на другой конец этого чужого города, остановилась и заснула — голодная, замерзшая, бездомная.

На следующий день я вернулась в фургон — именно тогда, когда Дэвид ждал меня в другом месте. Забрала все свои личные вещи, а все остальное оставила, вместе с самим фургоном: только бы он оставил меня в покое. На этого скота я потратила полтора года жизни — и готова была заплатить любую цену, лишь бы от него отделаться.

Я ехала в ночи, пока у меня не начало двоиться в глазах. Я страшно устала, проголодалась, а денег было в обрез — только-только, чтобы добраться до своего штата. Уснула в машине, на стоянке, возле трейлера, полного лающих собак — и была счастлива. Так счастлива, как со мной не случалось с ранних дней нашей жизни с Тимом. Наконец-то я ощущала настоящее «счастье». Я чувствовала его внутри себя — и, для разнообразия, в кои-то веки оно отражалось на моем лице, мирном и спокойном.

К Тиму я приехала без предупреждения. Девушка Тима вошла в мое положение — она знала, через что мне пришлось пройти и как сильна связывающая нас с Тимом дружба. Я оставалась у них, пока не нашла себе работу и жилье, а потом так же тихо съехала.

Комнату себе я сняла в живописном пригороде, как можно дальше от Тима. У хозяйки дома была маленькая дочка, двух лет: она мной заинтересовалась, а я начала открываться и выходить из своей скорлупы. Я стала выходить из дома и встречаться с людьми именно как «я». Прежде я никогда этого не делала — в отличие от Кэрол, я не стремилась общаться во что бы то ни стало.

Несколько молодых людей сели напротив меня и попытались меня разговорить. Они были ирландцами; из того, что они говорили, я не понимала ни слова — и, увидев, что они не отстают, так им и сказала. Лишь один из них молчал и смотрел мне в глаза. Потом показал взглядом в сторону танцпола. Я молча согласилась.