Никто нигде - Донна Уильямс

Желая заслужить уважение Уилли, Дэвид бросил пить. Уважения не заслужил — однако Уилли преисполнился гордости, ощутив себя успешным социальным работником. Дэвид узнал, что я ухожу. Я попрощалась с ним и дала свой телефон, на случай, если ему захочется со мной поговорить.

Позвонил он очень скоро — и рассказал слезливую историю о том, что его выкинули на улицу и ему негде жить. Уилли — уже не раз подбиравший бездомных созданий, символизирующих для него одинокую и беспомощную Кэрол — немедленно пришел на помощь и предложил Дэвиду поселиться в сарае у нас на заднем дворе, символе тех сараев и гаражей, где искала убежища Кэрол много лет назад.

Дэвид был законченным лгуном. Да, честно говоря, и законченным мерзавцем. Не было такого способа эмоционального шантажа, каким бы он не воспользовался. Уилли умел вести споры на интеллектуальном уровне, но, когда дело доходило до чужих эмоциональных проблем, совершенно терялся. Умелый манипулятор, работающий на уровне эмоций и отношений, мог разбить его бесстрастный объективный подход вдребезги — что и произошло. У Кэрол эмпатии не было, но она, по крайней мере, умела ее изображать. Ее духовная поверхностность и наивность в вопросах человеческих отношений сделали ее идеальной жертвой. Ей предстояло отправиться в ад и оттуда вернуться.

В каждого из нас встроены два механизма выживания — «сражайся или беги». Уилли стал персонифицированным ответом на мои внешние страхи — ответом по типу «сражайся». Кэрол воплощала в себе ответ по типу «беги»: бегство от страхов, которые я ощущала как исходящие изнутри — от страха перед эмоциями.

Мы с Тимом пытались восстановить отношения — вновь отношения двух невинных детей. Тим очень старался. Но снова, когда уже, казалось, все наладилось — мой страх перед близостью выходил на первый план, и вновь появлялась Кэрол, готовая бежать.

Тим приходил меня навестить. Не в силах демонстрировать свои чувства при постороннем, тем более, при таком лицемере, как Дэвид, я пряталась за Кэрол, а та, как обычно, старалась всех развлечь и развеселить.

Дэвид смеялся. Он видел, как Тим приносит мне на работу цветы. Слышал, как я говорю с ним по телефону. И ждал своего часа, чтобы его уничтожить.

— Кстати, ты в курсе, что мы собираемся пожениться? — поинтересовался он как-то у Тима, словно невзначай.

У Тима отвисла челюсть. Лицо его окаменело. Напряженным голосом он с трудом выдавил:

— Поздравляю.

Я об этом, разумеется, слышала впервые. Мне было ясно, что это игра; но если бы в этот момент я понимала ее сознательную жестокость или могла осознать глубину наших с Тимом чувств друг к другу — схватила бы Тима за руку и бросилась бежать от этого чудовища, умело скрывшегося под маской восторженного поклонника.

Внутри меня все кричало и рвалось к Тиму. Но снаружи на сцене блистала Кэрол — смеялась, говорила какие-то банальности и не желала замечать того, что Дэвид только что холодно и жестоко макнул Тима лицом в грязь. Крик, слезы, отчаяние — ничто из этого не достигало глаз Кэрол, улыбчивых, пустых и мертвых.

Карен Дэвида сразу раскусила. Пыталась предупредить меня, что это за тип, требовала, чтобы я его выставила. Уилли отчаянно с ней спорил, не желая, чтобы Дэвида выкинули на улицу. Запертый в прошлом, Уилли все еще защищал мысленный образ Кэрол от неприкаянной бродячей жизни, которая со временем привела ее — еще ребенка — к продаже себя равнодушным и жестоким мужчинам в обмен на кров.

У меня были машина, пианино и немного денег. Карен, в ярости из-за моей слепоты, потребовала разделить дом пополам — жить с ней дальше стало невозможно. Она обрекла меня на то, чего я всеми силами старалась избежать. Кэрол снова стала бездомной. Дэвид отнял у меня все, что я с таким трудом себе построила — в том числе и чувство себя.

Мы с Дэвидом поселились в гараже у знакомого — на импровизированном ложе под грязными деревянными балками потолка, под лохмотьями паутины. Кэрол снова оказалась в роли «домашней проститутки». Как всегда, вечная оптимистка перед лицом превратностей судьбы, она старалась превратить все это в веселое приключение. Дэвид насмехался над ее глупостью и диктовал ей, что делать. Кэрол слепо ему повиновалась.

Работать Дэвид не хотел. Считал, что это для него слишком тяжело. Однако ему хотелось путешествовать — за мой счет, на деньги от продажи моих вещей.

В роли мучителя Дэвид чувствовал себя как дома. Он настоял на том, чтобы я ничего не делала без его позволения. Мало того — везде следовал за мной. Даже в магазин я не могла выйти одна. Не могла ни с кем разговаривать, если его не было рядом. Да что там — в туалет не могла сходить сама: он ждал меня под дверью и начинал звать, если я слишком долго там задерживалась. Я снова превратилась в бедную, необразованную, битую жену.

Все, кто знал Дэвида, его презирали, и это означало, что я, даже если бы набралась храбрости, ни с кем не смогла бы поговорить — никто не готов был терпеть его общество так долго, чтобы успеть подружиться со мной.

Я думала о Тиме, и по лицу моему беззвучно катились слезы.

— Что еще с тобой? — рявкал Дэвид.

— Ничего, — отвечала я, рисуя на лице улыбку.

Мне так страшно не хватало Тима! Только мысли о нем меня поддерживали. По иронии судьбы, все тот же страх близости, разлучивший меня с ним, теперь мешал мне вернуться.

Мы оказались на другом конце Австралии. Я была совершенно одинока, сломлена и разбита. В тропиках на севере страны наступил сезон дождей. Я страшно ослабела — не могла даже ходить дольше нескольких минут, начинала задыхаться, чувствовала слабость и головокружение. Дэвид съездил на мои деньги к своей сестре, а потом растратил средства, предназначенные на перегон моей машины к нашему новому месту жительства. Работать он по-прежнему отказывался.

Мы поселились было на стоянке фургонов, но и это оказалось для нас слишком дорого. Когда мы скитались в поисках квартиры, одна женщина предложила нам комнату в обмен на обучение английскому языку ее племянника. Дэвид предложил мои услуги.

Комнату мы получили бесплатно, в обмен на обучение Карлоса. Честная сделка, думала я. Выяснилось, что Карлосу десять лет и грамотой он не владеет не только по-английски, но и на своем родном греческом.

Я была очень слаба: чтобы набраться сил для ежедневного двухчасового урока с Карлосом, мне приходилось весь день проводить в постели. В то время я еще не знала, что жестоко страдаю от множественных пищевых аллергий и, в результате, от недоедания — мой организм практически не усваивал витаминов.