Неизвестные Стругацкие От «Страны багровых туч» до "Трудно быть богом": черновики, рукописи, варианты. - Светлана Бондаренко

— Ты бы не полетел? — осведомился Алексей Петрович.

— П-полетел бы, — сказал Михаил Антонович, потупясь.

Алексей Петрович засмеялся. Он знал, что штурман тайком подавал заявление, которое было, однако, отклонено в самой вежливой форме. Михаил Антонович много переживал по этому поводу. «Не пора ли мне на покой, Алешенька?!» — проникновенно вопрошал он. Но на покой ему было явно рано. Он по-прежнему оставался лучшим штурманом современного межпланетного флота, хотя за последние десять лет прибавил в весе на семь кило. Теперь Алексей Петрович, взяв его под локти, уже не мог поднять, как раньше.

Михаил Антонович допил свой стакан и взялся за чайник.

— Гм, — сказал Алексей Петрович. Рука Михаила Антоновича дрогнула, но он все-таки налил себе полстакана и сердито поглядел на Быкова.

— Не «гмыкай», пожалуйста, — сказал он, подумал и добавил: — Черт возьми.

Некоторое время они в полном молчании пили чай и скребли ложками по стенкам банки с вареньем. Потом Алексей Петрович спросил:

— Где Коля?

— На «Хиусе», — сказал Михаил Антонович.

— Странно, — сказал Алексей Петрович, — что он там делает?

— Он копается в вычислителе, — сказал Михаил Антонович. — Я сказал ему, что там все в порядке, но он считает, что там не все в порядке.

— Первый рейс, — задумчиво сказал Алексей Петрович,— первый дальний рейс. Амальтея, Юпитер, Джей-станция — для него это так ново. Волнуется?

— Коленька? Нет, что ты!

— Ермаковская кровь, — сказал Алексей Петрович. — Впрочем, врет он все. Волнуется, конечно.

Михаил Антонович вздохнул.

— Когда прилетят наши мальчики? — спросил он.

— Сегодня или завтра. Я думаю, сегодня.

Десять лет мы не виделись, подумал Алексей Петрович. Шли все по разным дорогам. Даже отпуска у нас были в разное время. Один раз я чуть-чуть не поймал Володьку Юрковского, но оказалось, что он вылетел накануне. Это было три года назад, на Таити. Я жил потом в комнате Юрковского и нашел его письмо ко мне, которое он забыл отправить. А потом в Москве я слышал, как объявляли по радио о его докладе в Доме Ученых, но нужно было улетать на Юпитер. Все на тот же Юпитер. И с Дауге та же история. Он долго болел, милый Иоганыч. И очень трудно было ему снова попасть в Пространство. Но он добился, и они долго работали на Венере вместе с Юрковским, а потом Дауге послали на Марс и он почему-то перестал писать.

Говорят, ему снова не повезло там — кажется, была зимняя буря и его засыпало. Но он еще ухитрился год назад слетать на Амальтею и наши корабли встретились в пространстве и прошли на расстоянии каких-нибудь пять тысяч километров друг от друга… Мир тесен, но трудно быть вместе, когда один планетолог, а другой — командир фотонного корабля. Хорошо, что хоть Миша — штурман. Алексей Петрович посмотрел на Крутикова с удовольствием. Десять лет…

— Ляхов летит уже полтора часа, — сказал Михаил Антонович.

— Да-а, — сказал Алексей Петрович. Полтора часа — это значит скорость его сейчас около пятидесяти километров в секунду и он уже за Марсом. Пассажиры уже заснули, а Ляхов в крутом пике выводит «Фотон» перпендикулярно эклиптике. Перегрузка раза в три, в глазах — мурашки, в ушах — звон. Колкер глотает спорамин, а Мартови тайком от командира пытается связаться с Амальтеей. Солнце уходит, слабеет, тонет в бездне…

Через три-четыре часа Ляхов выйдет в зону абсолютно свободного полета над плоскостью Солнечной системы. Там еще не бывал никто. Разве что он сам, когда испытывал «Фотон» год назад.

— Михаил, — сказал Алексей Петрович. — Мы с тобой просто старые извозчики.

Михаил Антонович молча убирал со стола.

— Жалкие старые извозчики, — повторил Алексей Петрович. — И предел наших возможностей и способностей — проскочить, не теряя скорости, через пояс астероидов. И все. А скорость такая, что ее и сохранять не стоит: полторы тысячи, две тысячи…

Алексей Петрович замолчал и обернулся. Дверь плавно отъехала в сторону, и в комнату влетел розовощекий плечистый парень в клетчатой рубахе. Он стал в позу и провозгласил.

— Товарищи межпланетники! Григорий Иоганнович Дауге!

Михаил Антонович уронил поднос и наступил на него.

В дверях появился Дауге — черный и сухой. Он подошел к Алексею Петровичу и сильно ударил его по плечу.

— Петрович! — сказал он.

Алексей Петрович поднялся и тоже ударил его по плечу.

У Дауге подкосились ноги.

— Петрович! — закричал он и кинулся обниматься. Несколько минут все обнимались. Михаил Антонович всплакнул. Дауге, измятый и взъерошенный, рухнул на диван.

— Николай! — рявкнул Алексей Петрович, обращаясь к плечистому парню. — Где шампанское! Бегом!

— Да-да, Коленька, — закричал Михаил Антонович, — бегом, бегом, пожалуйста!!

Плечистый парень кинулся вон из комнаты.

— Постойте! — взывал Дауге, простирая руки. — Подождите! Юрковского подождите!

— Как так — Юрковского? — сказал Алексей Петрович.— Он тоже здесь?

— Ну да! Мы прилетели вместе.

— А где он?

— Он моет свое чудище, — сказал Дауге, приглаживая волосы.

— Какое чудище? — спросил Алексей Петрович.

— Уж не женился ли он? — сказал Михаил Антонович.

Дауге хихикнул.

—  Сами увидите, — сказал он. — Будьте покойны, на это стоит посмотреть.

Он оглядел всех и сказал:

— Петрович, Мишка. Постарели, морды стали какие-то солидные. Михаил, — взревел он, — срам! Разъелся, как гусак. Восемьдесят пять кило как минимум!

— Восемьдесят восемь, — сказал Алексей Петрович.

— Позор! Штурман! Межпланетник! Восемьдесят восемь!

Срам! А ты, Алексей! Тебя не узнать. Откуда у тебя такое выражение на физиономии?

— А что?

— А то самое! Впрочем, понятно — капитан. Кэптн оф вотарлесссии. «Бесконечно чужой, беспокойный душой, бороздящий эфирные волны»!

— Да ну тебя к черту, — сказал Алексей Петрович, — какие там еще волны…

— …«Без улыбки в глазах, только трубка в зубах, беспокойный, упрямый, бессонный»… Ужасно дурацкие стихи Володька писал во младости своей. Господи, мы десять лет не виделись. — И Дауге принялся весело ругаться по-латышски.

— Высох, высох, — повторял Михаил Антонович, сидя рядом с ним на диване и гладя его по плечу, — совсем высох, Гришенька… Черный совсем стал.

Алексей Петрович полез в буфет, вытащил стаканы, стал расставлять их на столе. Вошел Коля с двумя бутылками под мышкой.

— Ух и холодные, черти, — сказал он широко улыбаясь. Дауге смотрел на него без улыбки, очень внимательно.

— Николай Анатольевич Ермаков, — сказал он медленно.

— Как вырос, как вырос, мальчик, — сказал Михаил Антонович.

— Ты молодец, Николай Анатольевич, — так же медленно продолжал Дауге. — Ты мне нравишься. И ты действительно очень вырос.

— Все растут, — сказал Алексей Петрович. Он не любил, когда хвалят вообще. — Что там у тебя было с вычислителем, Николай?

— Ничего не было, — сказал Коля Ермаков, усаживаясь за стол. — Дядя Миша прав, там все в порядке. Но зато я видел старт «Фотона».

— Как так? — Дауге посмотрел на часы. — Собирались стартовать в двадцать два…

— Нет, — сказал Алексей Петрович. — Они уже два часа в полете.

— Ах ты, какая жалость, — сказал Дауге. — Я хотел попрощаться с Ляховым.

— Они уже два часа в полете, — повторил Алексей Петрович.

— Но как же, черт возьми, — сказал Дауге, растерянно озираясь, — ах, какая жалость…

Алексей Петрович хотел сказать, что еще не все потеряно, что нужно только подождать лет десять-двенадцать, но вдруг заметил, что Михаил Антонович медленно поднимается с дивана и рот у него открыт и глаза — тоже. Алексей Петрович оглянулся на дверь и увидел Юрковского. Юрковский улыбался, и брови у него были те же, что и раньше, — густые, черные, только на лбу блестели залысины и волосы поседели, а на плече у него, на широком, обтянутом роскошной материей плече…

— В-ва… — неожиданно и совершенно невразумительно произнес Михаил Антонович.

— Что это? — сказал Алексей Петрович и встал.

Юрковский неторопливо, вразвалочку двинулся к столу. На плече его, неестественно задрав страшную прямоугольную голову, сидела здоровенная мокрая ящерица.

— Володя, — сказал Алексей Петрович, — что это?

Ящерица медленно мигнула. У нее были огромные, выпуклые, очень темные глаза.

— Это? — сказал Юрковский очень обыкновенным голосом - Это — Варечка, а что?

Он подошел к Алексею Петровичу и протянул к нему руки.

— Обними меня, капитан, — сказал он.

Алексей Петрович увидел, как Варечка поднялась на задние лапы и шевельнула полуметровым хвостом, сплющенным с боков.

— К чертям собачьим, Владимир, — с чувством сказал Алексей Петрович. — Убери, пожалуйста, эту гадость.