Выдумщица - Андреа Семпл

— Странно?

— Ну да. Она прямо прыгнула, чтобы схватить вас за руку.

— Ах, это. Да… ну… на нее, вероятно, так действует мой животный магнетизм, — смеется он. — Она просто не может сдержаться.

Господи! Животный магнетизм — это совсем не то качество, которое мама способна оценить в своем будущем зяте, но вообще-то Фрэнк делает максимум того, что может. Следует неловкая пауза, но потом мама опять начинает улыбаться. Опасность миновала.

Почти миновала.

— Но почему она назвала вас Фрэнк? — Господи, да кто она такая? Мисс Марпл?

— Фрэнк? — небрежно замечаю я. — Я так сказала?

— Да, — отвечает Фрэнк. — Фейт всегда зовет меня Фрэнком. Она решила, что это будет моим ласкательным именем, потому что я без ума от старой свинговой музыки. Помните, Фрэнк Синатра? Хотя, вероятно, это было еще до вашего рождения, миссис Уишарт.

— Да нет, — говорит мама, вся вспыхнув от его комплимента. — Мне нравятся его милые песенки.

Я плюхаюсь на стул и, не веря своим глазам, наблюдаю за всем происходящим, которое становится все менее и менее правдоподобным. Черт, но и сам Сальвадор Дали не смог бы предположить, что последует затем. Они оба начинают петь «Давай унеси меня на Луну»! Правда. Они поют. Фрэнк поет серенаду моей матери, сидя на ковре, как под балконом Джульетты.

Ну ладно, пусть в этом есть что-то слащавое, как в видео Селин Дион и в тех эпизодах «Друзей», которые они обычно вставляют перед тем, как должна состояться свадьба — наплевать. С тех пор как умер папа, любая минута, когда моя мама счастлива, для меня на вес золота. Я понятия не имею, почему Фрэнк делает все это для меня, но я так ему благодарна.

Они продолжают мурлыкать эту песенку, и мама просто мычит там, где не знает слов.

Но мне не нужно лететь на Луну.

Я уже там.

75

Мы выстояли, несмотря ни на что.

Он выстоял.

Не знаю, как ему это удалось, но он справился. Честно говоря, какое-то время Фрэнку пришлось нелегко. Мама задавала ему вопросы о работе адвоката.

А потом сказала, что приглашает нас поехать выпить. И мы поехали с ней выпить. И она спрашивала, что бы Фрэнк хотел выпить, и это был из всех вопросов вопрос. Это было, как если бы ради бутылки пива ему пришлось предать родного брата или что-то вроде этого. В его глазах, заметавшихся по перевернутым бутылкам из-под спиртного, разбросанным по всему бару, мелькнула паника.

— Я бы… э… выпил…

Я молюсь про себя: «Не говори «водки». Не говори «водки». Не говори «водки».

— Минеральной воды, — наконец выдавливает он из себя. И чтобы мама не подумала, что он не умеет радоваться жизни, добавляет: — Газированной.

Я улыбаюсь ему. Он улыбается мне. И где-нибудь в Антарктике тает айсберг.

— Спасибо тебе, — говорю я ему, когда мама везет нас домой. — Ты меня спас.

— Да нет, — отвечает он. — Давай уточним. Это ты меня спасла. А я только возвращаю долг.

— Ты уже один раз возвратил, — напоминаю я ему. — Позавчера, помнишь? С Эдамом.

— Ну и что, — пожимает он плечами. — Давай считать, что ты мне должна одно спасение.

— Но ты сбрил бороду! Купил новую рубашку!

— Ладно, ладно, — говорит он, поднимая руку, — я сбрил бороду, но рубашка-то у меня была, я ношу не только джемперы и футболки.

— Хорошо. Но все-таки то, что ты сделал, для меня очень важно.

— Иногда бывает важно произвести хорошее впечатление, — произносит он хмуро, — на родителей.

Я киваю:

— С этим не поспоришь.

Но все же я не понимаю. Не понимаю, почему он это сделал. Я хочу сказать, ему-то что до того, что я врала матери о своем бойфренде? Это ведь целиком моя глупость, так ведь? Это не причина, чтоб полностью меняться и знакомиться с матерью девушки, которая вовсе и не твоя.

76

— Как там у тебя с работой? — спрашивает меня Фрэнк.

— Да никак, — отвечаю. — Но это ничего. Я на будущей неделе вплотную займусь поисками.

Он кивает головой.

— Ты обязательно найдешь работу.

— Конечно.

И тут он рассказывает мне еще кое-что о своем брате. И о больнице. О том, что случилось, когда он оттуда вышел.

— Я хотел напиться. До бесчувствия, — говорит он.

Я киваю и говорю:

— Я тебя понимаю, потому что и в самом деле понимаю. Когда умер папа, за один вечер весь мир переменился, и я это очень остро чувствовала. Тогда я просыпалась среди ночи, и мне хотелось кричать, чтобы не думать. Мне казалось, что я схожу с ума — жуткие образы, будто из фильмов ужасов, проносились в моей голове. И думаю, что и в самом деле я могла сойти с ума, если бы не мама — кому-то из нас надо было держать себя в руках.

— Знаешь, два дня спустя, после того как я вышел из больницы, я завернул в паб и оставался там до тех пор, пока меня не вышвырнули.

— О Боже.

— Да. Но домой я не пошел, — в его голосе послышалось что-то новое. Как будто он до сих пор никому об этом не рассказывал. — Я знал, что дома мне будет слишком тяжело. Поэтому я пошел искать другой паб, и единственным местом поблизости оказался этот клуб. Это один из этих местных клубов, где женщины выставляются, крутя своими грудями пятого размера и наигранно улыбаясь. И тут вваливаюсь я, упившееся ничтожество в дождевике. Но я на них плюю и иду к бару, и трачу черт-те сколько денег. Ко мне подходит парень. Наверное, лет восемнадцати, не старше. И говорит: «Чего ты, такой-растакой, не танцуешь?» Я ничего ему не ответил. Продолжаю пить. А он говорит: «Ты, ублюдок», и отходит, танцуя. Я не понимаю. В каком мире мы живем, если нельзя просто зайти в паб, если тебе этого хочется? — он улыбается, но его глаза полны печали.

— Люди боятся, что могут заразиться твоей безысходностью.

— Может быть, и так, — соглашается он. — Как бы то ни было, но с этого дня все и пошло. Лучшим моим состоянием было бесчувственное. По сути, единственным выходом, если уж честно.

Он продолжает говорить. И говорит, и говорит.

Я не против. Я рада, что нашелся человек, который может так честно и открыто говорить о том, что его мучает.

Вот мужчина, думаю я, которому нужна женщина, способная его полюбить. И сразу же за этой мыслью приходит другая. Еще более пугающая.

Я могла бы стать такой женщиной.

Которая полюбила бы его.

И, глядя в его полные силы, но нежные глаза, я понимаю, что это было бы совсем нетрудно.

77

Ребенок Элис — это самое красивое создание, которое я когда-либо в жизни видела.

По крайней мере, если не замечать запаха. И липких пузырей изо рта, которые растекаются у тебя по рукаву. И ора на пределе голосовых связок — каждый раз, когда я прикасаюсь к нему. И вида его загаженных подгузников, когда Элис их меняет.