Французская литературная сказка XVII – XVIII вв. - Франсуа де Ла Круа

Возвратившись к Тернинке, он увидел, что она рассматривает портрет Лучезары, который ему предстояло назавтра захватить с собой.

Он заметил, что, восхищаясь удивительной красотой принцессы, Тернинка не может скрыть некоторого огорчения. Он сказал ей все, что было необходимо, чтобы ее успокоить, причем более всего успокоило девушку его заверение, что он уедет, не повидав оригинала, с какого писан портрет.

Мавританка очень быстро разгадала, какие чувства питают друг к другу молодые люди. Послав за сенешальшей, которая еще прежде поведала ей о своей благосклонности к конюшему, она не утаила от нее своих наблюдений.

Но еще до того, как мавританка заговорила, сенешальша поспешила ей сообщить, что ее сердце все это время раздиралось между нежными чувствами и честолюбием. Хотя она не раз убеждалась, что любовь уравнивает людей всех состояний, ее нынешнее высокое положение приковывает к ней все взоры, и потому вначале ей было трудно решиться, но, поразмыслив, она пришла к выводу, что сенешальша может, не уронив себя, выйти замуж за своего конюшего, тем более когда он вернулся, покрыв себя славой.

После этой-то речи наперсница и сообщила сенешальше, что, если она вознамерилась оказать конюшему такую честь, ее ждет разочарование, и рассказала ей о подозрениях, возникших у нее насчет молодой особы.

И тут вдову обуяла ревность: в своих страстях вдова эта была самой неистовой из всех вдов, а ее наперсница самой черной из всех чернокожих. В их-то руки и отдали бедную Тернинку, и последствия этого не замедлили сказаться.

Нуину явился наутро, чтобы увезти девушку с собой, и поразился переменам, в ней происшедшим, — Тернинку мучили страшные боли, которые она тщетно старалась от него скрыть. По силе его отчаяния она поняла, что Нуину измерил глубину ее страданий. Забыв о поездке, забыв о благе государства, он думал только о том, как помочь Тернинке, а когда увидел, что все его старания напрасны и муки ее только усиливаются, стал думать только о том, чтобы умереть вместе с ней.

Сенешальша, видя, как отчаивается предмет ее страсти и как страдает соперница, полной мерой вкушала сладость мести.

Советники калифа были чрезвычайно обеспокоены тем, что Нуину раздумал уезжать. Наконец мавританка, которая наслала болезнь на Тернинку, решила излечить девушку, чтобы Нуину уехал. Боли оставили Тернинку так же внезапно, как появились, но она так устала от них и так обессилела, что стала молить Нуину, чтобы он уступил настояниям двора и уехал без нее. Он повиновался ей с большой неохотой, но зато горячо просил ее ни в коем случае не стараться увидеть Лучезару до его возвращения. Он заверил Тернинку, что вернется в самом скором времени, они нежно простились друг с другом, и Нуину уехал.

Но напрасно Тернинка надеялась встать на ноги после его отъезда. Вопреки ее надеждам на нее напало странное изнеможение, которое день от дня подтачивало ее силы. Она была уверена, что, как только боли ее отпустят, она вновь пополнеет и цветущий вид вернется к ней еще до того, как вернется ее возлюбленный, а вместо этого по какой-то неведомой причине она угасала на глазах.

И вот прелестные, нежные краски сменились унылой бледностью, потом кожа пожелтела и стала даже зеленоватой, так что Тернинка сама себя не узнавала: нежная грудь высохла, а стан, прекрасней которого не было в мире, превратился в скелет.

Тернинка с отчаянием созерцала свой жалкий вид, а сенешальша торжествовала. Наперсница убедила ее, что будет куда приятней увидеть, как вернувшийся возлюбленный отвергнет Тернинку из-за ее уродства, чем стать свидетельницей того, как он оплакивает ее смерть. Желание обеих обречь девушку на муку, которую они считали самой для нее горькой, и спасло Тернинке жизнь.

Меж тем во дворце никто больше не видел принцессы, на нее ведь нельзя было смотреть, не взяв в руки ее попугая, но она привязалась к нему так страстно, что никому не давала к нему прикоснуться. О красоте птицы рассказывали чудеса, правда, насчет ума помалкивали, потому что попугай был неразговорчив, а если ему и случалось что-нибудь сказать, то всегда невпопад, зато движения его отличались большим изяществом и он был весьма учтив.

Нетерпение Нуину сократило срок его отсутствия — все думали, что он еще на полпути, а он уже вернулся, привезя лекарство от бед, творимых прекраснейшими в мире глазами.

Народ толпой проводил Нуину до самых покоев Лучезары, но переступить порог ее комнаты решился только он один.

Он нес в руке флакон величиной с громадный бокал; флакон сделан был из цельного алмаза, и в нем была жидкость, сверкавшая так, что ослепительные глаза принцессы сами были ослеплены ее блеском и принцесса зажмурилась.

Нуину воспользовался этой минутой, чтобы смочить Лучезаре виски и веки этой жидкостью. Как только он это сделал, принцесса открыла глаза, а Нуину распахнул все двери, и народ стал свидетелем чуда, которое приветствовал восторженными криками. Все увидели глаза принцессы, которые блестели как прежде, но теперь на них можно было смотреть без всякой опаски, так что если бы даже годовалый младенец весь день таращился на них, он не испытал бы ничего, кроме удовольствия.

Нуину в знак почтения поцеловал край платья принцессы и удалился под предлогом того, что хочет сообщить новость калифу, но на самом деле он следовал велению сердца, которое влекло его к покоям очаровательной Тернинки.

Однако известие о его возвращении и о том, что он совершил чудо, уже распространилось по дворцу и пришлось, уступив необходимости, прежде повидать калифа.

Добряк калиф едва не сошел с ума от счастья, когда узнал, что глаза его дочери больше не причиняют зла, хотя остались такими же прекрасными, как прежде. А когда Нуину, смочив калифу глаза, вернул ему зрение, казалось, калиф не столько обрадовался, что вновь видит окружающий мир, сколько преисполнился благодарности тому, кто вернул ему этот дар. Он опустился перед Нуину на колени, он хотел поцеловать ему ноги, и после других подобных порывов, которые подобали не столько его величеству, сколько его благодарности, калиф пожелал немедля отвести Нуину к своей дочери, чтобы та назвала конюшего своим супругом и чтобы свадьбу сыграли немедля, потому что калиф заявил при всем своем совете, что не успокоится до тех пор, пока его дворец не наполнится целой оравой маленьких Нуину.[103]

— Маленьких Нуину, — воскликнул султан. — Ох, я сдаюсь. Я с трудом терпел, пока речь шла о Нуину взрослом, но больше я не могу. Ты победила, Дуньязада. Я обещал тебе не казнить твою сестру — дарую тебе ее жизнь, а ей дарую всю мою любовь. Она заслужила ее и своей красотой, и своей образованностью, но более всего прелестью сказок, какими она убаюкивает меня уже так давно. Ступай, Дуньязада, ступай к своему отцу-визирю. Пусть поскорее принесет мне сюда мой скипетр и государственную печать, чтобы торжественно скрепить обещание, которое я сейчас дал.

Дуньязада не заставила себя просить дважды. Она вернулась с великим визирем, который заливался слезами, скрепляя печатью милость, оказанную его дочери. После чего он трижды низко поклонился государеву ложу и почтительно приподнял лежавшее на нем одеяло. Султанша соскочила с постели и, простершись ниц перед своим повелителем, поцеловала мизинец его левой ноги, которую он протянул ей самым нежным образом. Потом султан встал и трижды коснулся своим царским скипетром кончика носа султанши, что по обычаям его страны означало помилование.

По окончании церемонии визирь и мудрая Дуньязада, уложив султаншу обратно в постель, задернули полог и, полагая, что отныне их присутствие здесь излишне, открыли было дверь в намерении уйти. Но султан вернул их назад.

— Я отнюдь не раскаиваюсь, — заявил он, — что помиловал султаншу. Но поскольку во всех моих деяниях милосердие должно быть неразлучно со справедливостью, завтра же на рассвете я велю повесить предателя, сидящего в моем совете. О том, что все мои советники хором восклицали: «Нуину!», Дуньязада могла узнать только от своего отца или от своего любовника. Вот почему мой визирь и принц Трапезундский будут тянуть жребий, и тот, кто виновен, а может быть тот, кому не повезло, будет казнен согласно законам нашего государства.

Визирь, хорошо знавший жестокий нрав своего господина, при этом приговоре побелел как смерть и, встав на колени, призвал небо, землю, великого пророка и его Коран в свидетели своей невиновности. Но мужественная Дуньязада нисколько не испугалась угрозы султана.

— Ты, государь, скор на жестокие решения и далеко не так скор на доказательства любви, — сказала она. — Меня более всех других должны были бы взволновать слова, только что тобой произнесенные, будь принц Трапезундский или мой отец-визирь виновны. Но я готова принести их обоих в жертву твоему гневу, если еще до того, как окончится моя сказка, ты не признаешь, что это ты сам открыл мне тайну твоего совета, и коли упоминать об этой тайне — преступление, за которое карают смертью, ты заслуживаешь виселицы более, чем твой визирь или принц Трапезундский, которого ты называешь моим любовником.