Жестокие всходы - Тимофей Николайцев

позапрошлое лето приговорили чуть ли ни целый квартал. Пылали дома, и как посыпались с них крыши — так стали видны крестообразно соединённые балки… Всем тогда хватило работы — горожане мостили объезд, даже хибары горшечников для этого сломали. А как иначе? Каждый знает — лучше не ехать между двумя Приговорёнными домами. Или лошадь споткнётся и сломает ногу, или колесо соскочит с тележной оси. Тот квартал так и стоит пустой — зарос бурьяном выше запретных обвалившихся крыш.

Если бы Духовник, подходя к такому дому с вереницей понурых жандармов на хвосте, ещё и объяснял бы каждому — зачем, да почему… Если бы, лупя колотушкой по двери, они бы ждали, что хозяин хоть как-то сумеет оправдаться… Если бы соседки, живя с таким чудаком бок о бок, судачили бы меж собою: «Старик-то, чего отчебучил… слышали? Совсем из ума выжил… Ну, жди теперь приговора!», и выглядывали бы на улицу прежде, чем поставить похлёбку на огонь — не тащит ли с собой колотушку угрюмый жандармский десятник…

«Перед Глиной все равны! — говорил Духовник, читая из Чёрной Книжицы. — Орлы, облечённые властью смотреть с трона, и воробьи, в дорожной пыли копошащие! Отцы благих семейств и бродяги, таскающие всё имущее на горбу! Дородные псы сторожат ли подворье твоё, или вошь брезгует исподним твоим! Позовёт Глина и скажет — ОТДАЙ, ЧТО ИМЕЕШЬ, И ОТДАЙ НЕМЕДЛЯ!»

Глава 17 (короткая, как мимолетный сон…)

Совсем рядом было окно дома старого Линча.

Луций незаметно для себя подошёл к нему вплотную. Раз нет на улице любопытных глаз и ушей, так чего осторожничать, разбирая тропку меж звонких черепков — знай, топай себе напропалую.

Остался за спиной выжженный дворик, заново порастающий бурьяновой щетиной, пока ещё короткой и жёсткой. Впереди, в каменном проёме — клубилась темнота. Луций протянул к нему руку — ожидая, что пепел, всего несколько дней как запекшийся в камень, обдаст её едким жаром, скрутит судорогой или вовсе обожжёт… Но ничего такого не случилось. Камень был слегка тёплым от солнца. Шершавились его бока, и кололась каменная крошка.

Тогда Луций уцепился за край и вскарабкался на цоколь — на то самое место, с какого кидал кирку. Голый проём разверзся перед самым лицом. Луций медлил, всё ещё труся…, но уже понимал, в чём тут дело. Даже та невеликая жажда, что он испытывал — уходила с каждым глотком сквозняка из этого окна. Было потрясающе приятно дышать им. Рот наполнялся слюной и глотки невольно катили вглубь горла мягкую влагу.

Воду от рта твоего…

«Я же про́клят! — напомнил себе Луций. — Чего мне терять-то?»

Он подпрыгнул, поймал коленом каменный край и втиснулся в проём, загородив собой дневной свет с улицы. Ни хрена не было видно, что там… Луций зажмурился, чтобы не передумать в самый последний миг, и спрыгнул в тёмное нутро дома.

Босые ноги — шлёпнули. Внутри больше не оказалось тех пухлых пепельных сугробов, что так напугали его в прошлый раз, но падать всё равно оказалось довольно мягко. Лёгкие облачка взвились от его приземления, но быстро и неопасно осели. Луций тронул ладонью слегка припорошенный пол — этот пепел был мягче и тоньше всего, что хоть однажды касались его руки… Потом выпрямился.

Сделал несколько шагов к центру дома и устало ухмыльнулся самому себе — подметив, что остановился как раз на ритуальном пятом.

Изнутри этот дом больше напоминал старую печь, которую его отправили прочистить, чем людское жилище, пусть даже и бывшее — весь был растрескан, и непонятно, что на чём держится. К тому же был пустым, как вылущенная скорлупа — даже внутренних глинобитных стен теперь не осталось, их повалило и начисто перетёрло огнём. Спёкшаяся кирпичная груда кренилась на месте печи… да в плоских чугунных блинах подле неё — угадывались бывшие котлы и сковороды. Кое‑где по углам — тоже расплывались железные потёки. Всё прочее сгорело без следа. И, если поскрести как следует да смести в общую кучу всё, что осталось от старого Линча и всего нажитого им добра — и на полный мешок не набралось бы.

«Зато, — подумал Луций зло и совсем по-взрослому… — зато нужник во дворе — должно быть, полон до краёв!»

Всегда так — дерьма от человека остаётся куда больше, нежели воспоминаний.

Вот одно из них: старый Линч выковал львиную голову из пушечного ядра, принёс и приколотил её к двери. Кольца в пасти ещё не свисало — Линч только потом его приделал. А тогда никто из них, ещё голопузых — ни Луций, ни Курц, ни Кривощёкий — в жизни не видели льва и, впервые посмотрев, что у старика получилось, решили было: баран, что ли?

Если баран, то странный какой-то — страшный, безрогий, заросший вокруг башки чеканной зернистой гривой, с хищным кошачьим взглядом. Уродом рождённый, должно быть… Зубищи — во! У овец они — плоские, тупые, траву тереть… А у этого — не умещались во рту. Жуть!

Кривощёкий Эрвин сказал тогда:

— На дальнем выгоне корова одна отелилась. Посмотрели, чем — обычный вроде тело́к, только цветом пегий.

— Какой-какой? — переспросил Курц.

— Ну, коричневый такой… Даже слегка с прозеленью. Как куча навозная…

— И чего ты нам про него? — окрысился Курц. — Совсем уже освинился на своей Волопайке? Про навоз поговорить захотелось?

— Не мешай рассказывать, — обиделся Эрвин. — Скотник поутру пришёл за коровами убирать — смотрит, ну… куча. А он с похмелья. Чего это, — думает, — коровы-то — в кучи валить начали? Взял, да и поддел кучу вилами — а это телёнок. Бок ему сослепу слегка пропорол. А тот пасть открыл, будто зарычать на него хочет — а там зубы…

— И что? Тело́к с зубами — эка невидаль… — Курц смотрел, насмехаясь — то на кованую голову, то на Кривощёкого… наверняка выдумывал новую, самую обидную из своих острот.

— Да дело не в том… — упирался Эрвин. — Да, бывает и так, что корова стельная на чей-то двор забрела, где стройка идёт, да вместе с ботвой глины и нажралась — тогда телята у неё рождаются полнозубые. Их потом из ведра мамкиным молоком поят, чтоб вымя ей не попортили. А этот пасть раскрыл, а там зубы совсем не коровьи — гвоздями! Аж в три ряда!

— Брешешь! — отрезал Курц.

— Собака брешет! У кого хочешь на Волопайке спроси! Там до сих пор про это судачат. Скотник — руки в ноги, да бежать. А тело́к этот — корове вымя сожрал, вместе с молоком… И хозяину