Архитектор Душ V - Александр Вольт

Я закрыл глаза, сосредоточившись на контакте, и соединился с отцом на уровне энергетики. Но на этот раз я не просто давал толчок — я щедро вливал энергию без остатка, ощущая, как мой собственный резервуар стремительно пустеет.

Сначала ничего не происходило. Его психея, похожая на едва тлеющий фитилек, не реагировала, поглощая мою силу, словно сухая земля воду, без видимого эффекта. Но я не останавливался, продолжая вливать силы и представляя, как моя энергия наполняет его, разгоняет кровь по иссохшим сосудам, заставляет легкие раскрываться на полную, позволяя вдохнуть глубже.

Минута, другая. И я почувствовал отклик. Слабый, почти неощутимый, но он был. Его огонек дрогнул, в нем вспыхнула искорка, затем еще одна. Я удвоил напор, ощущая, как начинает звенеть в ушах, как кровь стучит в висках, как ноги начинают подрагивать от напряжения. Знакомый металлический привкус во рту стал таким сильным, будто на язык высыпали медного купороса. Вот он, предел. Еще немного, и я просто рухну здесь, рядом с ним.

Я разорвал контакт. Меня тут же качнуло, и я уперся свободной рукой в край кровати, чтобы не упасть. Ноги были ватными, в глазах плясали черные точки, но я сделал все, что мог.

Открыв глаза, я посмотрел на монитор. Зеленая линия больше не была слабой и аритмичной. Она превратилась в ровный уверенный синусоидальный узор. Цифры давления и сатурации вовзращались в пределы нормы. Писк аппарата стал размеренным в такт ударов.

Лицо отца тоже изменилось. Сероватый землистый оттенок уступил место пускай и бледности, но не той, что означала бы грядущую в ближайшее время смерть. Губы порозовели, дыхание стало глубоким. Он спал. Просто спал, как спят люди, измученные долгой болезнью, но наконец получившие облегчение.

Я медленно опустился на стул, стоявший у кровати. Тело ломило от усталости. Голова гудела. Я откинулся на спинку и закрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. Шум больничного коридора, писк аппаратуры, гул крови в ушах — все это слилось в один монотонный, убаюкивающий фон. Я и сам не заметил, как провалился в тяжелую вязкую дремоту.

Меня разбудил тихий женский голос и легкое прикосновение к плечу. Я вздрогнул, рывком открывая глаза. Надо мной, склонившись, стояла молодая медсестра. На ее лице было сочувствие, смешанное с профессиональной строгостью.

— Прошу прощения, что бужу вас, — сказала она. — Мне нужно провести плановый осмотр пациента.

Я огляделся. За окном уже смеркалось. Небо затянуло тучами, и в палате было почти темно. Я проспал несколько часов.

— Как он? — спросил я, разминая затекшую шею.

— Гораздо лучше, — в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — Давление в норме, сатурация тоже. Пульс ровный. Настоящее чудо.

Я посмотрел на отца. Он не спал, а просто лежал с открытыми глазами и смотрел в тихо, почти беззвучно работающий телевизор, и выглядел действительно отдохнувшим.

— День близится к вечеру, — добавила медсестра, проверяя показания на мониторе. — График посещений скоро заканчивается. Вам, наверное, уже пора.

Я кивнул. Она сделала несколько записей в планшете, поправила отцу одеяло и бесшумно вышла из палаты. Мы остались одни.

— Ты зачем с меня часы снял? — спросил он, не поворачивая головы. Его голос был все еще слаб, но в нем уже не было прежнего дребезжания.

Напрягшись, я посмотрел на его руку, но увидел, что она была чиста. Часы. Они лежали на тумбочке, тускло поблескивая в свете ночника.

— А у тебя никаких подозрений нет, почему я их снял? — спросил я чуть резче, чем следовало. Раздражение, вызванное его вопросом, было вполне оправданным, но мне следовало его сдержать. — Не возникало ощущений, что тебе хреновее становится, как только ты их надеваешь?

Отец шмыгнул носом.

— Не сказал бы.

— А я бы сказал, — парировал я. — Ты в очередной раз сегодня чуть не помер. Ты в курсе? На кой-ляд ты их снова надел?

— Да что ты заладил «часы-часы-часы»⁈ — взъерепенился он. Голос его окреп, в нем зазвенели старые, властные нотки. — Тебе какое дело? Мои часы, подарок это, хочу и ношу! Учить меня еще будешь.

— О-о-о-о, посмотрите-ка. Полегчало резко? — возмутился я. — Силушки прибавилось, да? Голос окреп, погляжу.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его запавших глазах разгорался огонек. Тот самый, знакомый мне по чужим воспоминаниям. Огонек упрямства и непререкаемого авторитета.

— Когда ты познакомился с Алиной? — спросил я, решив идти напролом.

— Не твое дело.

— Если я задаю вопрос, то значит, это и мое дело. Ты сам сказал: поступай, как знаешь. Я поступаю. Отвечай на мои вопросы, иначе в следующий раз я могу тебя уже не спасти, и приеду прямо на похороны, — слова вырвались сами собой. Я тут же прикусил язык, но было поздно.

Отец нахмурился, его губы сжались в тонкую белую линию. Он смотрел на меня, и в его взгляде я увидел… замешательство. Он пытался понять, что скрывается за моей угрозой.

— Мы познакомились на корпоративе, — сказал он наконец глухо. — Ее привел Олег Петрович Волков, мой коллега и соучредитель.

Ах, коллега и соучредитель. Олег Волков. Я запомнил это имя. Красная ниточка, как на доске подозреваемых, в моей голове потянулась дальше.

— И что ты в ней нашел? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как допрос, а как искренний интерес.

Отец хмыкнул. Так, словно хотел объяснить нечто, лежащее за гранью моего понимания.

— Утешение. Ласку. Понимание.

Я изумился.

— Мы точно говорим про одну и ту же Алину? Ту самую, что пришла сегодня с нотариусом, чтобы успеть расписаться с тобой, пока ты не отдал концы? С губами, которые напоминают задницу обезьяны, ресницами, взмах которых способен сдуть с ног, и выражением лица человека, не обремененного интеллектом?

Он молча кивнул, его взгляд снова ушел куда-то в сторону, словно все сказанное соответствовало правде, но он не хотел спорить.