Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

class="p1">А ведь где-то синее море, алый закат над ним, жаркий томный воздух, перья пальм, пляж в ракушечной мозаике…

– Приглашение принимается, – ответил я.

И поехал в тюрьму, томясь душой, противящейся свиданию с негодяем и убийцей, впутавшим меня в отвратительную историю и нынешнюю вымученную солидарность с ним, законченным мерзавцем.

Дружный у нас коллектив, но хреновый.

Акимов ждал меня у входа в мрачное учреждение, и при мысли о своем возможном водворении в его стены по хребту моему пробежали, твердея, холодные мурашки.

Машина опера стояла неподалеку, и за нефтяным отливом затемненных стекол я узрел смазливую вульгарную мордашку какой-то блондинистой девки.

– Арендовал для товарища организм женского пола, – пояснил Акимов, ежась в пальто с поднятым воротником. – Пусть порадуется. Оперчасти свидание я проплатил, ты мне верни из его запасов… Ну, пошли, сначала мы с ним побазарим, а после пусть оторвется на горячем продажном теле…

И с пакетами, набитыми снедью, мы вошли в проходную, где нас уже встречал тюремный прапор с непроницаемой мордой терпеливого хранителя пенитенциарных коррупционных таинств. Он же сопроводил нас в одну из караульных подсобок, куда вскоре привели Тарасова.

Вадим выглядел на удивление свежо, лучился довольством и оптимизмом.

Суровые сокамерники, получившие надлежащие инструкции из высших эшелонов криминала, приняли его сдержанно, но вскоре, вероятно благодаря искренним личностным качествам, в среде отпетых бандитов Вадим завоевал симпатии и авторитет, а потому хорошо питался, выпивал по настроению, не испытывал нужды в душевых процедурах, смотрел телевизор и читал интересные книжки.

Решетов давил, как мог, через свои связи, пытаясь сломить дух и тело разжалованного чекиста, но вдумчивые доклады тюремных оперов уверяли, что жертва, находясь в условиях ежеминутного кошмара, тем не менее держится, на признание не идет, и, судя по всему, ущемления ее безрезультатны, ибо притязания к ней беспочвенны.

Из камеры Вадим вел телефонные переговоры с лубянскими дружками, пытавшимися сгладить шероховатости следствия, оказать давление на потерпевших и грядущий суд. Факт его связи с волей людьми Решетова вскрылся, после чего в тюрьму, а затем непосредственно в камеру грянула внезапная проверка из высоких сфер системы исполнения наказаний, но телефона, несмотря на дотошный обыск, не обнаружили.

– Котяра у нас в хате живет, – объяснил Вадим. – А телефон я специально самый миниатюрный себе выписал. Без всяких там фотокамер и прочих излишеств. Хотя полагаю, что лучше телефон с камерой, чем камера с телефоном. Оставил от него рабочую плату, подрезал ее по краям… Ну, если какой шухер, заправляю средство связи коту в задницу. Ходит он в раскоряку, шипит, как змей, когтями грозится… Но! Его не шмонают…

– А как же батарею заряжаешь?

– А в телевизоре транзисторы с аналогичным питанием. Подсоединяешься аккуратно, все дела. Как вы-то, расскажи лучше.

Я поведал сотоварищам о своей встрече с Решетовым.

– Ты еще этой гиене помогать запрягаешься! – возмутился Вадим. – Я в принципе не понимаю, где он учился на такую суку…

– Слушай, – сказал я. – Мне это ничего стоить не будет. А вот тебе, если что обострится, его снисхождение пригодится. И не надо презрительно морщить рожу. Верни тебя назад, на ту чеченскую хазу, – вряд ли бы ты на что польстился, покажи тебе сегодняшнее место обитания.

– Ну, бес путает, а мы платим, – сказал Вадим. – Хорошо, когда наличными. Но видишь, бывает, и собственной шкурой. Но да что толку в унынии, товарищи! Ошибки даны нам для просветления разума и обогащения жизненного опыта. А сейчас я хочу обогатить этот свой опыт трехчасовой оплаченной случкой в подсобном служебном помещении пенитенциарного заведения. Где моя ненаглядная?

– Сейчас прибудет, – пообещал Акимов.

Я посмотрел на часы. Подоспело время поторапливаться в аэропорт. Я вылетал в Берлин для закрепления бюрократических формальностей, связанных с расследованием дела вьетнамского душегуба, уже депортированного по месту совершения злодеяний.

Вадим обнял меня на прощание. И в ноздри мне полез тревожный, резкий и затхлый запах тюрьмы, которым он пропитался всеми порами; больной, могильный запах узилища: несвежего белья, хлорки, цемента, вываренных костей баланды и прогоркшего табака.

– Держись, головорез… – сподобился я на вымученную нежность.

А потом жизнь поменяла декорации, я летел в полутемном салоне самолета, пронизанном гудом турбин, смотрел на затылки пассажиров, утопленные в беленькие презервативы подголовных чехлов, и думал о той яме, в которую провалился без стараний вылезти из нее в безотрадную наружу.

Наверное, мне крупно не повезло в жизни. Я всегда стремился в круг людей честных, любящих свое дело, Отечество, болеющих за обойденных судьбой и бескорыстных в помощи и в помыслах, но, если и встречались мне таковые, близкие моему идеалу, отвращала их от меня мелкотравчатость мышления и кичливая нищета, производная их амбиций, лени и глупости. И уходил я к другим, веселым и находчивым хищникам. Чуждым мне еще более.

Волею судьбы вознесясь в слой силы и власти, я тайно желал большого искреннего дела, но попал в варево властолюбцев, интриганов, мздоимцев, воров и убийц. Надежда, что где-то рядом есть люди, чуждые корысти и способные к беззаветному служению долгу и высоким принципам, еще не истаяла, но витала она в равнодушном вакууме иного мировоззрения ближних, мечущихся в обретении благ насущных. И инерция этого метания как основополагающий закон бытия захватила и меня, хотя отныне блага эти сыпались со всех сторон и подбирание их более походило на забавную игру. Нескончаемый чемпионат по собиранию злата и попыток приумножить его. И уже исподволь охватившие меня опасения богача сохранить капитал, дабы в рыночных бурях не обратился он в черепки, а старания по его обретению – в досадную тщету.

Но ведь капитал обретался на ниве служения закону! При этом закон стал не уложением и мерилом праведной жизни, а инструментом довольно пошлого бизнеса. И вся страна воспринимала подобное как норму. Само государственное устройство провозгласило на ушко каждому истину выживания: давай на лапы меньше, чем воруешь сам в совокупности, и тогда, выгодами скомпенсировав потери, удержишься на плаву.

Там, куда я летел, в буржуазной Европе, жили куда более умные люди, хотя российские жулики отчего-то считали их туповатыми и категорически ограниченными обывателями. Там казнокрадство считалось не нормой, а преступлением, там не брали взяток ни полицейские, ни судьи, там не заседали бандиты в парламенте, а президенты не назначались по телевизору. И там нас не любили за действия, прямо противоположные такому наивному и благостному, с нашей точки зрения, мировоззрению европейского обывателя-дурачка.

То ли дело наш Иван-дурак! Парень не промах! Все у него по щучьему веленью, по его хотенью, все в руки идет. Лежи на печи да мечтай. И только поспевай сбывшиеся мечты учитывать.