Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

Прошедшие с той поры десятилетия источили обломки телег, покрыли ломкой ржой разбитые колесные оси, упаковали в корявую коросту россыпи снарядов, валявшихся по обочинам прошлой, еле угадывающейся лесной дороги, выбелили лошадиные кости и зачернили закатившиеся в комья истлевшего брезента патроны. Опера нашли пару винтовочных остовов и груду противогазов, выперших из разбитого, сгнившего ящика. Бачки противогазов осыпались колкой занозистой трухой, резина масок скукожилась, закаменела, однако хранила едкие, без размывов, заводские печати с паучком свастики и распластанным орлом.

А неподалеку шумела дорога, виднелся холм с дачными новостройками, свистнула из-за леса и ушла с торопливым гулом неведомая электричка…

– Если мы красиво договоримся, – подал голос экскурсовод Владик, – покажу еще одно местечко. Немецкий склад в одной пещере под Рузой. В древних каменоломнях. Там этого добра – тонны.

– И много у тебя еще тайных краеведческих знаний? – спросил я.

– Имеются.

– Например?

– Ну, вы же сами спрашивали, кто ко мне за тротилом совался…

– Владик, мы же все обсудили… Получишь по минимуму. Машину ты поджог, взрывчатка не фигурирует… Срочок будет детский. Да и сейчас ты под подпиской, а не на шконке…

– Мне нужен условный. И я сдам вам целую банду. Машину на Юго-Западе с тремя братками две недели назад взорвали, это вам интересно?

– Вот как! Ну, тогда едем договариваться, – сказал я. Затем обернулся к операм: – Вызывайте саперов, что ли…

– Чего спешить? – донесся резонный вопрос. – Еще и год пройдет, и два, до этой помойки истории никто не доберется. Поедем в контору, там со всем и управимся.

Я рассеянно кивнул. И в самом деле, пора возвращаться в Москву. Сегодня вместе с Акимовым надлежало ехать в тюрьму к Тарасову, навестить сидельца. А до умилительной встречи с ним предстояло рандеву с Решетовым.

Я не ожидал звонка от своего бывшего шефа, ныне болтавшегося в Совете Федераций на двадцать пятых ролях. И тем более его просьбы о конфиденциальном свидании. В чем тут суть? Новый виток обсуждения темы пропавших денег? Скорее всего. Прощать эту круглую сумму он, конечно же, не намерен и, пока не взыщет ее, не успокоится. Значит, неминуема очередная нервотрепка.

Разговор с Решетовым согласно нашей давней традиции ведения закулисных бесед с минимальной возможностью их прослушки мы вели, чинно под ручку выхаживая в коридоре Сената.

На удивление, смысл нашего пусть краткого, но воссоединения заключался в просьбе низверженного в гражданский мир генерала оказать содействие одному из крупных азербайджанских группировщиков, заподозренному в заказе убийства конкурента по рыночному бизнесу и находящемуся в нашей активной разработке.

– Никого он не заказывал, все – напраслина, – говорил Решетов. – Вашими руками хотят удавить приличного парня…

Я не верил ушам своим. Подобного рода аргументами оперировали, как правило, партикулярные «ходоки» с депутатской риторикой, но никак не руководители милиции и спецслужб. Видимо, среда, в коей Решетов ныне обитал, привнесла в сознание и в формулировки его воззрений пустопорожнюю гуманитарную составляющую.

Однако мелочным критиканством я не увлекся, вдумчиво кивал, сам же соображая изнутри ситуации, что всполошились заказчики убийства и отмаза от него более из мнительности, чем от реальности угрозы милицейских потуг в проведении расследования. Исполнитель, судя по всему, канул в небытие, и ничем, кроме голословных утверждений вины подозреваемого, мы не располагали. Решетов ходатайствовал о деле мелком, но с моей стороны, дабы усугубить свою значимость, делу требовалось придать вес, а расследованию – таинственность.

– Там все очень сложно, – прокомментировал я. – Давят сверху, с боков… Но вы попросили, значит – я решил.

Не знаю, что руководило мной в занятии соглашательской позиции, но я интуитивно чувствовал ее единственную верность, хотя мог послать Решетова куда подальше и, развернувшись, уйти.

Весь он мне был чужд жестокостью своей, апломбом и вероломством, но словно какой-то тайный предусмотрительный советник нашептывал мне об опрометчивости внешних проявлений моего отторжения этого костолома с чугунной душой.

– Завтра с тобой свяжутся от меня, – нехотя проронил Решетов, – привезут сумму… Не хватит – звони без стеснений, скорректируем…

– Я все сделаю безо всяких воздаяний за труды, – отрезал я. – О чем вы говорите? Это я перед вами в долгу… – Тут я вспомнил командировку в Чечню и едва удержался от злой ухмылки.

– И привезут, и возьмешь, – ровным тоном произнес Решетов. – Дабы легче отбить атаки. Что я, Сливкина не знаю с его аппетитом обэхаэсовским? Скажешь, взнос в фонд от благодарной азербайджанской общины. Аранжировку додумаешь.

– Да, вот, кстати, – перебил я небрежным тоном, – что там была за история с этими чеченскими деньгами? Разобрались?

– Я разобрался, что ты в ней ни при чем. – Голос Решетова приобрел прежнюю жесткость и властность. – Но, судя по тому, сколько вокруг этой истории полегло народа, и полегло не без помощи славных гангстеров из ВэЧиКаго… – Тут он запнулся, досадливо дернув веком. – В общем, – продолжил с мягким сарказмом, улыбаясь длинно, – все истории имеют финал. Как и их участники. Главное – кто ставит финальную точку. А она, если о твоем вопросе, еще не поставлена. Но поставлена будет. И коли свидишься с дружком своим, Акимовым, передай, что, по моему мнению, голубое небо над головой лучше деревянной крыши. Пусть задумается. А вот с Соколовым, кстати, ты себя достойно повел, не как шавка науськанная, запомнится тебе это большим плюсом, обещаю.

Мы обменились крепким рукопожатием, на прощание он упер в меня тяжелый, давящий взгляд, определяя им как всю нынешнюю неочевидность наших отношений, так и дальнейшее неочевидное продолжение их.

А когда я выходил из дверей сенатского предприятия, затрезвонил телефон и в трубке заворковал стеснительный голосок сбежавшего в аравийские пески коммерсанта Димы.

Вежливо поинтересовавшись, как мое здоровье и дела, которые были ему близки настолько же, насколько мне – арабские барханы, он вышел на болезненную тему определения своего статуса органами правопорядка. И не зря.

Побег Димы и его компаньонов принес мне много проблем с закрытием повисшего дела, а потому совершенно бессовестно и даже убежденно я поведал ему следующее видение ситуации: никто не забыт, ничто не закрыто, но я, несмотря на подлое исчезновение уголовных фигурантов, держу линию их обороны. А уж коли суждено ей прорваться, неминуем международный розыск скрывшихся негодяев и, соответственно, сокрушительное возмездие.

– Так и я ничего не забыл, – сказал Дима. – Деньги получишь у братца в министерстве. А ежемесячные взносы – само собой. Приезжай в гости, я тут с недвижимостью развернулся… Предлагаю партнерство.

Я посмотрел на мокрую осеннюю улицу. Сгущались блеклые сумерки, накрапывал холодный безысходный дождь, морось размывала тухлые огни, тонули дома и куцые озябшие силуэты прохожих в угасающей серости вечера.