Донбасский меридиан - Владимир Георгиевич Нестеренко

его возведением, но не дожил до открытия величественного сооружения. Собор освятили при его сыне Александре II в 1883 году. После освящения собора там была впервые исполнена «Увертюра 1812 года» Петра Чайковского, написанная композитором в честь победы России в войне с Францией. Броско привлекала внимание мемориальная доска в честь погибших воинов в сражениях с Наполеоном. Святое, неприкосновенное место, не говоря уж об иных ценностях: иконах, скульптурах, фресках, портретах святых, люстр, канделябров, окладов, наконец, изваяния самого Иисуса Христа. Со всей Москвы и не только шли верующие, чтобы помолиться в величественном храме, очистить душу от грехов на исповеди. И вот наступил роковой год.

Пятого декабря у храма появился взвод военных. Утро выдалось морозное, ветреное. Через ворота забора на подводах подвезли динамит в ящиках.

– Ящики разгружать и заносить в помещение, – приказал энергичный средних лет с чёрной бородкой комиссар в элегантном пенсне младшему сапёрному офицеру.

– Кто же сюда поставил такую крепкую храмину, что десятки бригад рабочих за лето не смогли раскатать?

– Цари. Два брата Александр да Николай сами выбрали место ещё в прошлом веке, – ответил комиссар. – Не дурное место. Господствует над московской панорамой. Они выбрали, а мы – этот опиум для народа снесём! Закладывай взрывчатку надежно, чай, пиротехнике обучен?

– Обижаешь, товарищ, – ответил бодро офицер. – Практику в Метрострое проходил с иностранными взрывниками.

– Ну-ну, запалы вместе зажжем.

Ермолай Кушников вошёл внутрь уже опустевшего храма, глазея на скульптуры, какие не удалось снять. Шаги гулко отдавались в залах, но он не слышал в них гневных звуков поруганных святых: душа его была холодна и зачерствела в убийствах белой кости, когда он по решению тройки отправлял в мир иной пулей в затылок захваченных врасплох жандармов, полицейских, офицеров и даже дворянок-студенток, юных, красивых и жаждущих жизни. Он был замечен как беспрекословный исполнитель воли старших, выдвинут на повышение, прошёл краткий ликбез по сапёрным делам, поскольку в германскую служил в этих частях, и стал командиром взвода. Из Ленинграда Ермолая перебросили в Москву, где он женился, родив сына Владимира. Сын пошёл по стопам отца, быстро дослужился до командира сапёрного подразделения и фашистское нашествие встретил на можайской оборонительной линии, командуя ротой. Был тяжело ранен, но вернулся в строй в канун Курской битвы, где его след потерялся.

В то памятное утро Ермолай Кушников гадал: каким образом на него выпала роль могильщика храма Христа Спасителя? Скорее всего, потому, что был безотказен, готов выполнить самую грязную работу, как колесница катит и рубит своими мечами всё, что попадётся на пути. Метростроевская практика показала его способности, и он торопился оправдать доверие, стал без сожаления закладывать динамит. Единственное, о чём посетовал сапер, так о том, что отсюда ничего уж больше не унесёшь, хотя бы в качестве сувенира. Впрочем, на сувенир могли годиться крошки мемориальной плиты с именами героев Отечественной войны, которую раздробили и посыпали ею дорожки в прилегающем сквере. Для него это не было кощунством, как и для комиссаров, распорядившихся использовать фрагменты храма для строительства Московского метро.

К двенадцати часам сапёры заложили взрывчатку, а жителей близко стоящих домов временно эвакуировали, бригады рабочих отошли поодаль. Комиссар и Кушников подожгли бикфордовы шнуры и торопливо, по-воровски, удалились в укрытие. Страшной силы взрыв сотряс землю. Взрывная волна ударила в окна домов, выбив их. Ударила в перепонки ушей взрывников и рабочих, решивших поглазеть на необычайное зрелище. На десятки метров в высоту взвилась гигантская туча пыли, кирпича, извести. Она заволокла не только сам собор, но и стоящие рядом дома и долго висела в морозном воздухе, словно не желая показывать, что же люди сотворили с величайшим творением зодчества, памятником воинам Отечественной войны 1812 года, как бы продолжая скрывать позорное решение действующей власти, от которого содрогнулся весь православный мир. Взрывной волной сшибло забор вокруг храма и оператора Владислава Микоша с его киноаппаратом на треноге, снимавшего уничтожение собора.

Гигантское облако медленно, словно нехотя, осело. И как только стало просматриваться пространство, люди оторопели от увиденного: храм по-прежнему величаво парил на своём месте, сверкая на солнце гигантским куполом. Обрушился лишь один из пилонов.

– Гляди-ка, сколько динамита вбухали, а стоит! – восхитился Кушников.

– Господь не даёт, – услышал он слова своего бойца. – Я видел его огненный перст.

– Но-но! Поговори тут мне! Храмину строили на совесть, а заряды подсунуть некуда, вот и устоял.

Подошёл взволнованный кинооператор Микоша с повреждённым аппаратам, спросил:

– Повторять будете?

– А-то как же?! – ответил разочарованный Кушников. – Только подвезём взрывчатки вдвое больше.

– Без меня не начинайте, аппарат починю, тогда.

– Об этом договаривайся с начальством. Вон, сюда торопятся комиссар с прорабом.

Людмила Васильевна достала из ящика трельяжа альбом с семейными фотографиями, где лежали снимки, распечатанные из Интернета красноармейца в будёновке, мужа, словно копия бойца-красноармейца и похоронка Андрея. Это был тот вечер, когда она услышала из телепередач о том, что подразделения мобилизованных, пройдя боевое слаживание с ветеранами на передовой, вступают в бой. Накануне в Красноярске разнеслась весть о том, что группу бэтээров на марше сожгли нацисты. Виноваты сами мобилизованные, поскольку нарушили устав и выдвинулись без разведки и прикрытия. Основной состав солдат – красноярцы. Ужас! Насколько верны эти слухи, никто не знал: военные о своих потерях тщательно скрывают. Правда людям недоступна.

Людмила Васильевна поделилась слухами с матерью, и обе с холодеющими сердцами принялись ждать прояснения.

– Люда, поезжай в военкомат, потребуй разъяснения. Неизвестность нас угробит, – сказала мамаша на второй день ожидания. Людмила и сама думала об этом, но не решалась наводить справки о плохом, боясь его и откладывая на потом.

В военкомате ничего определённого сказать не могли, но Людмила видела: лукавят, и разразилась гневом перед гражданским сотрудником мобилизационного отдела:

– Бояться правды – значит показывать свою слабость. Нам правду никогда не говорили. До истины доходили своим умом, благо теперь широкая сеть информации даёт пишу для размышлений. Я пришла к выводу, что страна не готова к большой войне, которую спровоцировал Запад во главе с англосаксами и американцами. Они всегда этим занимались, сталкивая народы лбами, наживая на конфликтах огромные барыши. Война на Украине из этой же оперы. Американцы воюют чужими руками, мы клюнули на наживку. Если не последуют решительные действия, мы постепенно ослабнем, обнищаем…

– Гражданка, остановитесь, ко мне-то какие претензии? Я войсками не командую.

Людмилу Васильевну, как лошадь, закусившую удила, остановить было невозможно. Она выплескивала свой гнев, накопившийся за последние месяцы от той правды, что узнала о далеком предке сына, о безмужней жизни, о сознании того, что грех Ермолая Кушникова выливается в