Жемчуга - Надежда Гусева

class="p1">Обратно шли вместе. Город спал. Спали черные деревья. Калитка скрипнула тихо, неохотно. А в глубине теплого дома, за слоями стен, вещей и темноты, лежал тот, кто считался спящим. Про него сейчас, конечно, забыли. А он не спал, смотрел в угол, и усталые глаза делили тьму на желтые круги.

3

– Вот будет двенадцать – из дому уйду.

– Ну и куда ты пойдешь? Дома нет, денег нет.

– Не знаю. Может, к бабке уеду.

– Она же у тебя пьющая.

– Сегодня пьющая, завтра непьющая.

– Ага, счас.

– Да иди ты.

– Да сам иди.

Они сидели на бревне и швыряли камешки в лягушек. До берега было метров пять, а лягушки были быстрыми, маленькими и землистыми, похожими на засохшие козявки. Они резво прыгали в сторону воды, а допрыгав, тут же исчезали, растворялись в теплом зеленоватом супе.

– Один фиг в них не попасть.

– А вот так?

Целая гроздь мелких камней свистнула в воздухе и прошуршала по бережку. Лягушки бросились врассыпную. Лишь одна замешкалась, сбилась с ритма прыжка.

– Попал! А вот тебе еще…

Камень не попал. Упал рядом.

– Дурак ты.

– Че?

– Че слышал.

Замолчали. Над водой острыми стрелками носились стрекозы – оскорбительно неуловимые, непонятно невесомые.

– А вот с фига ли ты на него взъелся? Мама говорит, он хороший.

– Вот и взяла бы его себе. Если такой хороший.

– Не, ну серьезно. Говорят, он раньше в заповеднике работал.

– Вот там бы и оставался. Убогий, блин.

Мальчик сплюнул в траву и уставился на друга. И неожиданно понял, что друг его необыкновенно глупый. Ничего в жизни не понимает. Читает книжки про корабли. И кораблей этих у него до дури и до потолка – на шкафах, на полках. А больше ничего и не знает. И лицо у него глупое как ватрушка. Даже удивительно, как эта сдобная дурость не стала заметна раньше.

– Ты чего смотришь?

– Так уж. Домой пора.

– Ну, пошли.

Врезать бы ему. Прямо в ватрушку.

– Ой, смотри! Вон. Змейки какие. Я их тут уже видел.

Змейки неподвижно лежали на камне – тонкие, блестящие, цвета красного кирпича. Одна будто почувствовала, что на нее смотрят, – приподняла темную треугольную головку и повернулась в сторону мальчиков. Другая, казалось, спала. Их спинки тускло поблескивали. Темные пятнышки походили на аккуратно приклеенные монетки.

– Ты куда?

– Сфоткаю на телефон. Тихо ты.

Он шел так медленно, как только мог. Помнил, что змеи видят только то, что движется. Тише, тише…

– Ты че, дурак? Они же змеи.

– Тихо!

Неподвижные глаза смотрели мимо него. Тонкий, как волосок, язык молниеносно появлялся, замирал и снова исчезал. Змейки не двигались. Рука полезла в карман. Нагретый теплом тела мобильник включился не сразу. Все движения – как во сне. Ах вы, непонятные змейки! Ну-ка, не двигайтесь. Задняя камера, режим «макросъемка»… Ближе, ближе… Боковым зрением он видел лицо друга – бледное, покрытое непропеченными веснушками. Заткнись и не вякай. А змейки не шевелились.

Большой палец опустился на экран. Щелк. Словно сломалась соломина.

Невидимый глазу прыжок. Боль.

– А-а-а!

Он кричал всю дорогу. Кричал и прощался с жизнью. Только палец и боль, больше ничего. Он точно знал, что умрет. Звал маму. Звал громко, позорно, на всю улицу. Яд змеи полз по крови прямо к сердцу. Когда он достанет до сердца, жизнь кончится!

– Мама!

А мамы не было.

И главное, так глупо все кончилось, из-за какой-то фотки.

Проклятые змеи, чтоб вы сдохли, сдохли! Не хочу умирать, не хочу, мне страшно, мама!

– Мама-а-а-а! А-а!

4

Когда-то человека назвали Тихоном. Жил себе Тихон, жил. Чуть пообтрепался. Разочаровался. Плюнул на все. Ушел в лес.

Мониторить численность глухарей тоже кому-то надо. А они красивые, глухари. И журавли на болотах, и совы, сидящие по дуплам, и простые сороки, и пугливые зеленушки. Он бродил по чащобам, ночевал в палатках и мок под дождем.

А вдруг нашел то, на что и не надеялся. И казалось – то ли мир перевернулся, то ли с глаз сняли защитные фильтры, то ли он просто тронулся умом.

С собой в новый дом взял только личное – зубную щетку, одежду и ноутбук. Взволнованно огляделся.

– Ну как тебе?

– Очень хорошо, знаешь… тепло так.

– Ну и славно. Располагайся. Я скоро приду.

Он уселся в кресло и начал привыкать, пропитываться домом. Хорошее место.

И тут теплую тишину взорвал безумный крик.

Первым вбежал рыжий мальчик с круглым лицом и вытаращенными глазами.

– А! Там! Это! Вы кто? Помогите, а!

Второго узнал сразу – такие же прямые черные волосы, такие же длинные ноги и руки, не перепутать. Мальчик, задыхаясь и подвывая, повалился на ковер.

– Что с ним?

– Змея укусила, вот!

– Змея?!

Тихон похолодел, застыл на секунду и кинулся на пол к мальчику.

– Где?

– Да палец, палец!

– А-а-а! Умираю, я умираю! Мама-а-а!

Опасно укусить могла только гадюка, Тихон это знал. И знал, как выглядит ее укус.

– Какая змея? Как выглядела?

– Не знаю! Там! – по веснушкам лились слезы.

– Серая? Черная?

– Нет. Красная такая… с коричневым. Их там две было.

– Красная… – Тихон туго соображал. – Принеси аптечку из машины. Быстро! Там открыто.

5

На оранжевом небе висело красное Солнце. Оно медленно уходило под землю, и можно было тысячу раз слышать про то, что Солнце – огромный шар, а Земля – маленькая планета, а все равно верить как в детстве: красное Солнце проваливается в черную землю. Ложится спать.

Веки тяжелели, тоже тянулись к земле. Лоб пылал. В животе до сих пор тихо и ритмично подергивались отзвуки долгой истерики.

Справа сидела мама. Она обнимала за плечи, дула на горячую голову. Уйди, уйди, уйди, не надо, и без тебя тошно. Не жалей… уйди, уйди, уйди. Но он молчал.

Слева сидел тот, кто накормил его супрастином и промыл ранку.

И ведь о дурацком укусе говорили, о чем же еще!

– …медянки, это медянки…

– …не ядовитые, нет…

– …так странно… напугался…

– …медянки… медянки…

Лучше бы умереть. Тогда бы они поняли. Что поняли? Он закрыл глаза и сразу увидел красную змейку – треугольная голова, узкие глазки, высунутый дрожащий язык. Медянки, это медянки!

– Мама!

– Тшш… Пошли-ка спать.

Взгляд, брошенный на медно-красный круг. Ярость. Усталость от ярости. Усталость от всего и сама по себе. Ну и пусть говорят. Ну и пусть это Солнце уйдет навсегда. И пусть! Тяжелые веки наливались тьмой и становились прохладными. И он падал куда-то, а там были змейки, много змеек, и