Ювелир с улицы Капуцинов - Ростислав Самбук

– Вы, кажется, чем-то недовольны? – перебила его Дора – худая, неуклюжая девушка с энергичными глазами и высоким лбом.

– Просто я голоден, как бездомный пес, – ответил Мор. – И если вы сумеете хоть немного накормить меня…

– В этом доме кое-что найдется. Правда, матери и отчима уже две недели нет, но… – Дора позвала прислугу – Как у нас с обедом? Готов? Вот видите, Роберт, все совершается по мановению волшебной палочки.

– Если бы все были такими волшебницами, как вы, Дора, – улыбнулся Мор, – то на свете жилось бы значительно легче.

– Вы типичный подхалим, – погрозила девушка Мору, – и вас следует наказать. Но ради Лотты…

– Амнистия? – поднял руки Мор.

– До первого проступка, – предупредила девушка.

Во время обеда Петро несколько раз ловил на себе испытующий взгляд Мора. Сделав вид, что только сейчас вспомнил что-то важное, он небрежно бросил Роберту:

– А я выполнил свое обещание, господин Мор.

– Какое? – встрепенулся тот.

– Насчет пополнения вашей коллекции.

– Неужели? – непроизвольно обрадовался Роберт, но тут же, что называется, осадил себя и совершенно равнодушным тоном спросил: – Что-нибудь интересное?

– Вы же просили славян. Вещи уникальные!..

– Что именно?

– Сами увидите! – деланное равнодушие Мора не обмануло Петра. Он понимал, что на самом деле его сообщение чрезвычайно заинтересовало Роберта, и решил несколько поинтриговать его.

– О! – воскликнул Роберт. – Сегодня уже имел случай говорить об искусстве, и меня теперь трудно удивить…

– Расскажите! – попросила Лотта. Ее обеспокоило странное поведение Мора, и она решила занять общество какой-нибудь оживленной беседой.

Роберт рассказал о своем разговоре с гестапов shy;цем. Лотта весело смеялась, а Дора сердито сдвинула брови и с омерзением бросила:

– Гадость!

Один Петро промолчал. Роберту это явно не понравилось. Отложив вилку, он спросил:

– А вы почему отмалчиваетесь, господин Шпехт? Неужели вас это вообще не интересует?

“Э-э, тебе меня не поймать!” – внутренне усмехнулся Петро и начал долго и скучно говорить об искусстве вообще и его значении в подъеме общей культуры народа.

– Все вокруг да около, – раздраженно пробормотал Мор.

Но это как раз и устраивало Петра. Он ответил с предельной наивностью:

– Но ведь по этому поводу существует официальная точка зрения, и сам доктор Геббельс утвер shy;ждает…

Лицо Роберта перекосилось, словно от зубной боли.

– Мы все очень хорошо знаем официальные мнения. Но иногда хочется услышать что-то оригинальное.

– К сожалению, за оригинальность частенько приходится сурово расплачиваться, – предостерегающе заметила Лотта.

– В этой комнате оригинальные, – Дора сделала ударение на этом слове, – мысли не преследуются. Друг Лотты может положиться на нашу откровенность, как полагаемся и мы на его.

– Ой, как тяжело жить сейчас в нашей стране!.. – вздохнул Петро. – И вы сами это хорошо понимаете…

– Справедливые слова! – воскликнула Дора. – Я подписываюсь под ними обеими руками. Да, из этой страны надо бежать. Но куда? – И Дора принялась разглагольствовать о необходимости бегства от мира – пускай кругом будут войны, революции, для настоящего человека все это не имеет никакого значения.

Как ни раздражала эта претенциозная болтовня хозяйки, Петро вовсе не намерен был вступать в полемику с ней. Однако он был приятно удивлен, когда вдруг в спор вступил Мор.

Они уже пообедали и отдыхали в гостиной. Мор ходил по комнате и, глядя себе под ноги, возбужденно говорил:

– Вы призываете отсиживаться в своих квартирах и не высовывать носа на свежий воздух. Да, да, в этом квинтэссенция ваших взглядов, Дора, никуда от этого не уйдешь. Но замечали ли вы как отличаются комнатные растения от тех, которые развиваются в естественных условиях? Они низкорослые и чахлые, но попробуйте пересадить их на настоящую почву – и они быстро наберут силы. Вместо этого вы вкупе со многими из тех, кто причисляет себя к духовной элите, проповедуете идею о крепких замках в дверях. Разве вы не понимаете, что это грозит утратой всех завоеваний цивилизации, открывает путь для пробуждения самых низких инстинктов и жестокости? Разрушительные силы победили бы – и все полетело бы вверх тормашками!

– Но ведь вы нарисовали картину, близкую к реальной! – воскликнула Лотта.

Оставив реплику Лотты без возражения, Мор продолжал:

– И все это стало возможным потому, что я и вы согласились с существующим порядком, спрятали голову под крыло, как страус. Спохватились, а уже поздно… Храбрейшие либо погибли, либо погибают в полосатых халатах за колючей проволокой, а мы стали послушной скотинкой, проповедуем покорность и прячемся за дверями с замками новейшей конструкции…

– Что же вы предлагаете? – спросила Дора.

– Я не врач и не собираюсь выписывать рецепты, – проворчал Мор. – Не надо задавать такие вопросы человеку, который сам себе бессилен помочь…

– И все же выход должен быть, – осторожно произнес Петро.

Мор посмотрел так, словно впервые увидел его.

– Конечно, конечно, – согласился, – только все это не для меня… – Он как-то сразу скис, быстро распрощался и исчез.

С уходом Мора разговор оборвался. Петро вспоминал испытующие взгляды Роберта, его встревоженность, которая так не вязалась с последующим поведением, таким неосторожным, даже вызывающим.

Лотта поднялась.

– Завтра мы будем целый день вместе, моя дорогая, – поцеловала Дору в щеку.

Отправились пешком. Под вечер немного приморозило, но все равно в воздухе чувствовалось дыхание весны. Шли молча. Лотта почувствовала: мысли Германа где-то далеко… Осторожно взяла его под руку. Петро крепко сжал ее пальцы, словно боялся потерять, и Лотта пожалела, когда навстречу вдруг выскочило такси. Уже возле дома Петро потер лоб и спросил:

– Я не кажусь сегодня слишком мрачным?

Лотта засмеялась и покачала головой.

Мор явился к Доре в полдень. Петро опередил его и успел развесить картины так, чтобы на них падал рассеянный свет. Роберт сразу оценил это. Он отступил на несколько шагов и долго стоял перед картинами.

– Матейко есть Матейко! – произнес он, наконец, и присел на стул перед картиной. – Я люблю его ранние произведения. Когда-то в Кракове я побывал в музее Матейко – и, скажу вам, такого баталиста поискать надо. Не холодный летописец, а исполненный страсти художник; невольно кажется, что он сам был участником запечатленных им событий. А этот этюд принадлежит к позднему периоду. Очень характерный для Матейко того времени. Бывают же такие метаморфозы – зрелый мастер уступает юноше. И все же, – вздохнул, – Матейко остается Матейко!..