Вид тишины - Л. Х. Косуэй (Косвей)

открыл мне дверь, усадил на пассажирское сиденье и сам сел за руль. Он обращался со мной так бережно, будто я могла разбиться от одного неловкого движения. Я не была такой хрупкой, но… приятно было, что обо мне заботятся.

Раньше, когда случались неприятности на работе, мне приходилось справляться самой. А тут кто-то просто увёз меня оттуда, как из кошмара. Машина казалась уютным коконом, отрезающим от тревожного вечера и миссис Рейнольдс.

— Не верится, что ты умеешь водить, — сказала я, удивляясь, почему он обычно ездит на автобусе. Может, так удобнее — не стоять в пробках, не искать парковку. Или, как и я, он просто не может позволить себе машину.

Шей завёл двигатель, включил передачу, проверил слепую зону — и мы поехали.

Тело всё ещё дрожало от адреналина после внезапного увольнения. Где-то внутри копошилась паника: пути назад нет. Это было импульсивное решение, но я не могла пожалеть о нём — не после того, как унизительно и агрессивно вела себя миссис Рейнольдс.

Я уже подумывала принять предложение Джонатана Оукса, и теперь сомнений не осталось. Конечно, можно было бы остаться с другими клиентами, но я чувствовала — миссис Рейнольдс наверняка попытается занести меня в чёрный список. Ну что ж, я могла опередить её и сама рассказать всем, как она хватала меня и постоянно унижала. Мелочно? Да. Но сейчас я была в мелочном настроении.

Дорога до моей квартиры прошла в тишине. Шей изредка бросал на меня взгляды, проверяя, как я держусь. Я выдавила слабую, чуть дрожащую улыбку.

Мне не нравилось выглядеть слабой, будто меня нужно завернуть в вату и беречь. Наверное, именно поэтому всё это заботливое внимание так смущало. Всю жизнь я полагалась только на себя. Если день шёл наперекосяк — никто не утешал. Никто не подвозил домой. Никто не смотрел так, как Шей — с мрачной решимостью защитить.

Стоило вспомнить, как он увёл меня в ванную и просто обнял, как в животе вспыхивали бабочки. Они хлопали крыльями так сильно, что становилось трудно дышать.

Мне нравилось, что он рядом. Что, впервые в жизни, кто-то был на моей стороне.

Мы добрались до моей улицы, и он нашёл парковку прямо возле дома. Показал жестом, чтобы я оставалась на месте, потом вышел, обошёл машину и открыл мою дверь. Отстегнул ремень, взял за руку и повёл к подъезду.

Он молча ждал, пока я рылась в сумке, но пальцы дрожали — ключ никак не попадал в замок. Я раздражённо выдохнула, и тут тёплые, большие пальцы Шея обхватили мои. Он мягко взял ключ, вставил его и повернул.

— Спасибо, — прошептала я, голос дрогнул.

Шей открыл дверь и аккуратно вернул мне ключ.

Войдя внутрь, я поставила сумку и просто застыла. Всё ещё не верилось, что я наконец-то сказала миссис Рейнольдс «я увольняюсь». Всё казалось нереальным.

Не знаю, сколько я так стояла, пока Шей не взял меня за руку и не подвёл к кровати. Помог снять пальто и обувь, затем взял с кресла пижаму и положил мне в руки. Повернулся спиной, давая переодеться.

Меня тронуло, насколько он внимателен и терпелив. Он заботился обо мне так, как не заботился никто. У меня всплыли редкие, почти выцветшие воспоминания о маме — те немногие моменты, когда она была добра ко мне.

Когда я упала и содрала колено — она дала мне леденец и разрешила весь день смотреть мультики.

Когда учитель накричал на меня за невыполненное задание — я пришла домой в слезах, а мама вытерла их, наполнила ванну и сделала какао с маршмеллоу.

Она не всегда была плохой. В ней была крошечная струйка любви. Но эту струйку затопили сотни случаев, когда она заставляла меня чувствовать себя обузой, слишком дорогой, чтобы содержать.

Мне не нужна была идеальная мать. Мне просто нужна была её любовь. Но она меня не любила.

Я даже не заметила, как по щеке скатилась слеза — только тогда, когда закончила переодеваться, она дошла до подбородка. Я смахнула её и шмыгнула носом, потом сказала Шею, что он может повернуться. Стоило ему это сделать, как он, должно быть, сразу понял, что я расстроена: быстро подошёл и взял моё лицо в ладони. Его глаза метались между моими, будто спрашивая, что случилось. В тот момент мне отчаянно хотелось выплеснуть всё — тревоги, страхи, усталость — и позволить ему разделить со мной хоть часть тяжести. Но я не смогла. Это не было в моём характере — опираться на других. Каждый раз, когда я пыталась делать это в детстве, всё заканчивалось плохо.

Из-за этого я всю жизнь оставалась яростно независимой. Но сейчас, больше всего на свете, мне хотелось, чтобы Шей просто остался рядом. Чтобы обнял. Чтобы дал ту самую тихую, исцеляющую уверенность, которую его присутствие всегда приносило. Но я не попросила. Это показалось слишком уязвимым, а я и так уже чувствовала себя оголённой до предела.

Я сделала дрожащий вдох и произнесла: — Тяжёлый вечер. Мне стоит поспать.

Шей продолжал вглядываться в мои глаза, а потом кивнул и отпустил. Я забралась под одеяло, натянув его почти до подбородка. Ожидала услышать, как щёлкнет дверь, когда он выйдет, но этого не произошло.

Он остался.

Шей присел рядом, мягко убирая прядь волос с моего лица. Его пальцы были осторожны, и я закрыла глаза. В горле защемило от нахлынувших чувств, когда он снял ботинки, лёг на кровать сзади — поверх одеяла — и обнял меня.

Моё сердце не знало, как реагировать. Он был таким внимательным, нежным, и теперь просто лежал рядом, даря мне ровно то, чего я так боялась попросить. Я была так близка к тому, чтобы влюбиться в него.

Эта мысль запустила в крови новый прилив адреналина, и уснуть стало почти невозможно. Мне тридцать один, а я ни разу не была влюблена. Не то чтобы я сознательно себе это запрещала — просто никто из тех немногих парней, что у меня были, не вызывал во мне того, что вызывал Шей. Ни один не заставлял сердце трепетать. При его взгляде всё моё тело будто оживало.

В конце концов я заставила себя закрыть глаза и выровнять дыхание, хотя сердце продолжало биться слишком быстро.

Мы лежали так какое-то время, но сон не приходил. Слишком много чувств, слишком много всего. И вдруг громко заурчал мой желудок — напомнил, что я не ела ужин, слишком увлёкшись подготовкой к вечеринке.

Это уже второй раз,