Перерождение темного архимага IV. Повелитель тьмы - Amazerak

границу дозволенного, и я просто пытаюсь уладить вопрос миром. Пожалуйста, сделайте, как я сказал. Так будет лучше для всех, в том числе, для вас.

— Эдуард Анатольевич, я вас понимаю и тоже считаю, что мы должны избежать прямого столкновения с барнаульской аристократией, — проговорил Озёров. — Но если прогнёмся, по вам же самим это ударит: по вашей репутации, а, возможно, и по карману. Поэтому давайте выдвинем встречное предложение. Попытаемся найти с Калакуцким компромисс, что скажете? Я готов отдать пятнадцать процентов «Золотого пути» — мою собственную долю. Я забрал её у Елагина в качестве компенсации, но он и так уже достаточно наказан, поэтому верну. Но пятьдесят процентов принадлежат «Первосибирску-23», и они останутся у нас. Это не обсуждается.

Эдуард нахмурился. Алексей, похоже, решил поторговаться с барнаульским губернатором, только вот парень не знал, что с такими людьми, как Калакуцкий, подобное не сработает. Тот никогда не церемонился с врагами, и потому его слушались и боялись.

— Но и это ещё не всё, — продолжил Озёров. — Недавно мне стало известно, что Елагины уже много лет обманывали своих партнёров, скрывая реальную прибыль компании, из-за чего Любецкий, а теперь и я не дополучили дивиденды. Допустим, я не буду требовать выплаты всех неустоек, но ситуацию необходимо исправить. Елагины должны предоставить честные отчёты и платить полную сумму. Таковы мои условия.

Третьяков нахмурился ещё сильнее:

— Вряд ли Калакуцкий согласится. Это не тот человек, который пойдёт на уступки.

— Эдуард Анатольевич, я не намерен мириться с обманом. Вы готовы это проглотить? Да, сейчас это вас напрямую, может, и не касается, но один раз прогнёмся, потом с нас не слезут.

— Вы должны были прийти ко мне сразу и рассказать о проблеме. Тогда можно было бы договориться, а сейчас… Не знаю. Вы зашли слишком далеко.

Эдуарду тоже не нравилась сложившаяся ситуация. Алексей говорил правильные слова, но правильными они были в вакууме. Сейчас подобная риторика выглядела опасной. В конце концов, основная вина лежала именно на Озёрове и его необдуманных поступках. Парень многое не знал, он приехал сюда полгода назад и не имел ни малейшего представления о той политике, которую ведут местные губернаторы, и всё равно качал права, лез, что называется в чужой монастырь со своим уставом.

Эдуард не мог начать вражду с соседями. У Третьяковых тоже имелись доли в барнаульских компаниях, и это следовало держать в голове при решении данного вопроса.

— И всё же вы должны попытаться, — убеждал Озёров. — Поторгуйтесь с ними, выбейте лучшие условия. Елагины с Калакуцкими много дел наворотили. Их вина тоже здесь есть. На кону — правда.

— Правда, — хмыкнул Третьяков. — Что, по вашему, правда? Рода постоянно друг с другом враждуют, постоянно что-то делят. Компании то к одним переходят, то к другим. Любецкие недавно были вашими злейшими врагами, а теперь вы им покровительствуете. Поссоритесь снова — так они сразу права на вашу долю заявят, дескать вы у них силой отобрали. Вот и вся «правда». Так живём. А мне всё это разгребать приходится, всех мирить, чтобы и между своими кровопролития избежать, и с соседями не передраться. А вы рассуждаете о какой-то «правде».

— Поэтому, видимо, все меня и пытаются убить, — на лице Озёрова появилась ироничная усмешка.

— Кто «все»? Не понимаю, о чём вы.

— Кто-то из первосибирцев пытался избавиться от меня летом, когда я только на границу поехал.

— Почему вы решили, что тут замешаны наши? — Эдуарду стало не по себе. Зачем Озёров решил вспомнить сейчас об этом?

— Когда я приехал в учебку, офицеры подстроили ситуацию, чтобы отправить меня в штрафную роту на самый сложный участок, где я должен был погибнуть. Мне удалось выяснить, что приказ исходил от командования седьмой дивизии. А ведь генерал Юрьевский — из нашей аристократии.

— Возможно, но…

— Второй момент, — Озёров опять перебил. При этом парень вёл себя по-прежнему невозмутимо. Оставалось лишь поражаться его выдержке и спокойствию. — В начале августа меня должны были отвезти в суд для пересмотра дела. Все понимали, что меня оправдают. И кто-то под видом военной полиции послал группу убийц. Уровень подготовки был таким, что сделать это могло лишь военное руководство не ниже командования полка, а скорее всего, опять же дивизии.

— Если вас пытались убить, то я сожалею о случившемся, но у вас есть доказательства? Вы обвиняете Юрьевского? Я не понимаю…

— Доказательства мне и не нужны. Я же не собираюсь в суд подавать, но два плюс два сложить могу. И с Юрьевским, кстати, я уже беседовал.

— Что ж, хорошо, что вы разрешили ваши разногласия… — пробормотал Эдуард, чувствуя, как на лбу выступает пот.

— Я всё прекрасно понимаю. Кому-то не понравилось, что князь из чужого рода наводит здесь свои порядки. Это естественная реакция. Но надеюсь, что с тех пор отношение ко мне изменилось. Ведь теперь мы все в одной лодке, отныне здесь мой дом, моя земля, и я буду её защищать, как и вы. Не хотелось бы вспоминать старое. Правда ведь? В общем, постарайтесь, пожалуйста, договориться с Калакуцким. А если не получится, отсылайте его ко мне. Я с ним разберусь по-своему.

— Никаких, «по-своему», — буркнул Эдуард. Надо было срочно спровадить Озёрова, чтобы тот не заметил. — Я поговорю с ним… Если вопросов нет, можете идти. У меня, ещё одна встреча скоро, не могу, к сожалению долго засиживаться с вами.

— Разумеется, — Озёров поднялся с дивана. — Всего хорошего, Эдуард Анатольевич.

Ннекоторое время губернатор сидел подавленный. Зачем Озёров завёл разговор о покушении? Чего он хотел этим добиться? Похоже, парень всё знал.

Эдуард не слишком-то жалел о том, что пытался избавиться от Озёрова. Возможно, если бы тот погиб там, в тёмной области, проблем действительно было бы меньше. Но вот отец… отец видел юнце что-то особенное и верил, что Алексей принесёт пользу Первосибирску.

Зато теперь Эдуард понял, почему Юрьевский тогда так себя повёл, грубо отказавшись от дальнейших попыток устранить Озёрова. Между ними, получается, был разговор. Неужели генерал испугался? Хотя попробуй тут не испугайся…

* * *

Не могу сказать, что разговор с губернатором меня успокоил, но ситуация оказалась далеко не столь критической, как её представлял Любецкий. Барнаульский губернатор крови моей пока не жаждал, однако я, хоть и был готов пойти на уступки, сдаваться не собирался. И если понадобится…