Пропавшие в Бермудии - Слаповский Алексей Иванович

– Ничего подобного.

– Рассказывай! – протянул кот с выражением беспредельного цинизма на лице… то есть на морде. – Каждый мальчик хочет хоть раз в жизни увидеть, как кошка ловит птицу и жрет ее. Инстинкт охотника, дружочек. Все мы звери – и коты, и люди. Все хотим убивать и жрать.

– Неправда! – воскликнул Вик.

Ему стало нехорошо.

Он понял, что, размышляя о Бермудии, он набрёл на такие мысли, которые ему следовало бы обдумать годика через два. Но что делать, если они приходят уже сейчас?

Тут Вик услышал веселые крики: школьники играли в футбол.

И он торопливо побежал к ним: надо отвлечься. А то от этих умственных поисков выхода с ума сойдешь!

Это тоже будет выход! – шепнул кто-то гадкий.

Но Вик сделал вид, что не расслышал.

39. Арестованные Олеги. Настя выбирает мужа

Футболисты привезли всех десятерых Олегов в ЦРУ и оставили там.

Их развели по отдельным комнатам, развязали, дали воды, кофе, чая, фруктов, но каждого заперли. При этом не на обычные замки, а на «антивоображелательные». Кто знает, вдруг узники имеют достаточный уровень воображелания, чтобы взять да и представить себя вне стен комнаты, ничего не взламывая? Вот и придумали особые замки – что-то вроде поля, окружающего помещения. Естественно, поле это поддерживается бермудянином высокого уровня, который, собственно, и есть «человек-замок» в данной ситуации.

Ольмек и Мьянти позвали на совещание руководителей офисов: надо было понять, что делать с таким скопищем одинаковых мужчин. Они могут внести лишнюю сумятицу в предстоящие выборы короля, а главное, в выборы участи. Людям надо будет сконцентрироваться, чтобы принять чистосердечное решение, а как сконцентрируешься, глядя на эти чудеса? И потом: по Конституции каждый, независимо от времени прибытия, должен был принимать участие в голосовании. И что делать – допустить всех десятерых? Это как-то неправильно. Доверить за десятерых голосовать одному? Но вдруг у них у всех разные мнения?

Перед совещанием они зашли к Печальному Принцу и задали ему эти вопросы.

Но тот вздохнул и сказал:

– Это пустяки. Как там мальчики?

– Отличные мальчики! – порадовал его Ольмек.

– Они по-прежнему враждуют?

– Нет, – сказал Мьянти. – Они не имеют такой возможности – не видят и не слышат друг друга.

– Значит, все-таки враждуют. Что ж… Надеюсь, выборы помогут им помириться.

Ольмек сомневался в этом, но Мьянти знал, каково чутье Печального Принца и догадывался: тот что-то такое предвидит. И это что-то касается именно братьев.

– Вообще-то, – деликатно сказал он, – мы думали, что выборы не для них, а для народа. Для блага Бермудии.

– Ах, бросьте, – вяло махнул рукой Печальный Принц. – Какое может быть благо какой-то Бермудии, если два брата поссорились? Бермудия сама с собой разберется, а тут…

– Что?

Печальный Принц не ответил, только странно улыбнулся.

– Идите и работайте, – напутствовал он Председателей.

Ольмек, выйдя, негодовал:

– Ничего не сказал по делу, совсем стал плохой! Его об одном спрашивают, а он про другое…

– Сами сообразим, – успокоил его Мьянти. – И коллеги помогут. Не брать же на себя всю ответственность.

И вот руководителям офисов объяснили ситуацию, и те стали думать. Тут никто не торопился сразу высказываться. Времени в Бермудии много, поэтому неразумно тратить его слишком быстро.

Пока они думают, заметим, что синие госслужащие Бермудии выглядели мрачнее, чем зеленые, и это объяснимо: каждый из них попал сюда с какой-то болячкой, от которой хотел избавиться, поэтому и желал вернуться. У одного болело горло, у второго, как у Насти, – голова, третий попал сюда с вывихом ноги, и сколько ни вправляли, вывих тут же снова появлялся, а главное – всегда болел. Хуже всех было вице-председателю синих, заместительнице Мьянти, Грязи Кошмаровне Сволочатовой. У этой худой и нервной дамы лет пятидесяти болела душа. Если другие хотя бы знали, где болит, могли приложить компресс, помассировать, то Грязь Кошмаровна чувствовала боль, не понимая ее местонахождения.

Грязь Кошмаровна совершила гадкий поступок. Когда работала в большой организации и сидела в комнате вместе с тридцатью другими сотрудницами, она уличила одну из них, молодую, красивую женщину, в том, что та слишком часто улыбается, глядя в компьютер. Чему можно улыбаться, если ты находишься на работе? В самой работе ничего веселого нет. Значит – что-то личное. И Грязь Кошмаровна, тогда еще не имевшая такого ужасного имени, принялась то и дело проходить за спиной молодой сотрудницы. И увидела, что та пишет кому-то письма. Ей стало очень обидно. Она трудится от звонка до звонка, не позволяя себе минутной передышки, а эта, видите ли, красотка, за те же, между прочим, деньги, ничего не делает, да еще улыбается при этом! Пришлось доложить начальству, чтобы оно сделало замечание бездельнице. Но начальство почему-то разозлилось и не просто сделало замечание, а уволило молодую работницу. Та настолько была расстроена, что сказала начальству много разных слов, а потом выбежала на улицу и сгоряча попала под машину. Ее не задавило, но слегка покалечило, а у нее был жених, и этот подлый молодой человек отказался от своей пострадавшей невесты. Узнав о таких ужасных последствиях своего безобидного, на первый взгляд, поступка, который был вполне в духе той атмосферы, что царила в организации, Грязь Кошмаровна затосковала и решила слетать в Америку к живущей там сестре, чтобы та ее как-нибудь успокоила. Сестра должна это уметь, она тоже работала в большой компании и хвасталась тем, что уволила за год трех нерадивых коллег – и совесть при этом ее ни капельки не мучила, даже наоборот, она была довольна своей честностью.

Пролетая над Бермудией, Грязь Кошмаровна терзалась, она предчувствовала, что сестре не удастся ее переубедить, она всей душой желала себе куда-нибудь провалиться от стыда. Ну и провалилась, и живет теперь здесь с больной душой, с желанием вечно клеймить себя и раскаиваться. Она, по примеру Солнца Лучезаровой, сменила имя, но не на благозвучное, а на отвратительное: те, у кого болит душа, довольно часто нарочно себе вредят, надеясь, что боль уменьшится.

А вице-председателем Ольмека был человек, называвший себя Мощный Удар. Он был маленького роста, имел крошечные черные глаза, тонкие злые губы и испорченный с детства характер. Его воспитывал отец, профессиональный террорист, мальчик с пяти лет отлично стрелял и умел готовить взрывчатку. Но отца посадили в тюрьму, Мощный Удар остался один. Он ничего не знал и не умел, кроме как воевать. И ему, конечно, нашли дело – и не одно. Мощный Удар начал убивать людей. Не потому, что он был злым, просто ему сказали, что так надо, что это хорошо и правильно, ибо он убивает плохих людей ради хорошей идеи. Он привык, что есть люди свои, а есть – чужие, своих можно любить и они тебя любят, а чужих можно убивать, потому что они тебя не любят. Но однажды Мощный Удар случайно застрелил пару своих. И оказался изгоем. Его искали чужие, чтобы наказать, искали свои – для того же. Получилось, что его теперь не любил никто, и Мощного Удара это обижало. Поэтому однажды он захватил самолет, хоть толком не понимал зачем. Ему просто нравилось, что все испуганы. Если меня не любят, пусть хотя бы боятся, – думал он. – Я уничтожу весь мир, и тогда меня оценят! – мечтал он, не смущаясь тем, что в уничтоженном мире его некому будет оценить. Самолет летел над Бермудией, Мощный Удар устал грозить пассажирам пистолетом и гранатой и вести по телефону бесплодные переговоры с представителями властей сразу нескольких стран. Они предлагали деньги, он отказывался. Его спрашивали, каковы условия, он не мог сказать ничего определенного. В нем к этому моменту боролись два противоположных желания: он хотел всех уничтожить и хотел, чтобы все его любили. Отчаявшись, запутавшись в своих мыслях, он поднял гранату, чтобы взорвать себя и самолет…