Последняя любовь Казановы - Паскаль Лене

В последующих веках ты еще очаруешь тех, кто с тобой соприкоснется. И мужчины, и женщины еще познакомятся с тобой, мой славный друг, так хорошо понимавший странные, исполненные желаний создания, какими являются люди.

Тебе нигде не поставят памятников, поскольку твой высокий рост не предназначен для того, чтобы взойти на пьедестал и вдвойне господствовать над подобными тебе, но те, кто любит, будут тайком носить твое изображение в медальоне около сердца.

Если однажды при взгляде на эти прекрасные страницы, содержащие твое прошлое, тебя охватит разочарование, подумай о том, что, может быть, не стоит лишать этих строк следующие поколения. Доверь тогда их верному другу или предоставь судьбе позаботиться о том, чтобы уберечь их от забвения. Судьба часто бывает к нам неблагосклонна лишь для того, чтобы не казаться слишком благожелательной.

Я буду любить тебя до самого последнего вздоха.

Генриетта

Уже в течение нескольких лет Казанова страдал болезнью мочевого пузыря, терзавшей его длительными и мучительными задержками мочи. Один из приступов, случившийся в марте 1798 года, оказался настолько сильным, что мог стать для него роковым. Больной даже причастился, выказывая при этом все признаки благочестия и раскаявшись во всех своих грехах.

Однако его состояние вдруг улучшилось. В апреле он уже смог покидать спальню и делать несколько шагов по парку, наблюдая за зеленеющими деревьями.

Он написал своему другу Загури и молодому Монтевеккьо, сообщив, что несколько кавалерийских полков собрались в Дуксе, откуда скоро, видимо, выедут в Италию, где ожидаются новые наступательные действия французов. В предчувствии скорой смерти Казанова, который жил лишь настоящим, в первый раз испытал любопытство перед будущим. И те жалость и страх, которые появляются при приближении конца, он испытывал скорее к тем, кто оставался жить после него, чем к самому себе.

В это же время шевалье принял у себя милую, но удивительно бестактную Элизу ван дер Рек, специально приехавшую из Теплице, где она отдыхала на водах, чтобы своими глазами засвидетельствовать «благородное мужество, с которым он направляется к мрачным воротам смерти». Она привезла с собою некую Марианну Кларк, на которую Джакомо не обратил никакого внимания. Обе дамы уехали через два дня несколько разочарованные тем, что им не довелось лицезреть умирающего героя в последнем акте этой трагедии. Отличаясь изрядной добротой, прекрасная Элиза приказала доставить больному бульон в таблетках и несколько бутылок мадеры. Распоясавшийся Фолкиршер в мгновение ока завладел мадерой и постарался как можно безнадежнее испортить бульон, лишний раз напомнив своему врагу, что умирать надо в одиночестве.

Карло Анджолини, племянник бывшей жены Казановы, приехал навестить его в конце мая и остался в замке. Именно он находился рядом со знаменитым венецианцем в последние часы его жизни.

С середины мая удержание мочи в организме настолько усилилось, что появились пугающие признаки водянки. Последние свои дни шевалье провел в кресле, поскольку ядовитая жидкость, заполнившая легкие, мешала ему дышать. Он видел в зеркале, что отечность тела делает его похожим на бурдюк, а лицо устрашающе уродливым. Любому, кто знал Джакомо раньше, не хватило бы воображения представить себе, до чего он может быть некрасивым, так что уже хотя бы по одному его виду легко было догадаться, что ему осталось жить совсем недолго.

В ночь с 3 на 4 июня он при помощи Карло написал коротенькую записку «заботливой Элизе», в которой благодарил ее за «бульонные таблетки». Потом продиктовал письмо, в котором вверял Генриетте свою любовь, свои мысли и свой последний вздох. И наконец попросил племянника прочесть ему отрывок из своих «Воспоминаний», в котором говорилось о месяцах, проведенных с Генриеттой сорок девять лет тому назад.

Когда молодой человек закончил чтение, Джакомо произнес несколько бессмысленных слов и испустил дух.

В тот же вечер Карло получил письмо, в котором извещалось о том, что вот уже месяц, как в Экс-ан-Провансе скончалась некая мадам де Фонсколомб, являвшаяся той самой получательницей, которой собирался отправить свое последнее послание Джакомо.

Молодой человек счел, что было бы неприличным сохранить эти два письма, которые предназначались теперь лишь для покойных. Он решил вернуть их авторам и Господу Богу и благополучно сжег оба.

На следующий день он написал княгине Лихтенштейн, извещая ее, что библиотекарь графа Вальдштейна умер, и его без промедления предали земле. В Дуксе стояла сильная жара, и тело стало быстро разлагаться.

В свою очередь, княгиня отправила весточку графу, своему сыну, который находился в это время в Будапеште, где покупал лошадей у князя Эстерхази. Граф Вальдштейн передал эту грустную новость со срочной почтой князю де Линю, всегда выказывавшему особое расположение к шевалье де Сейналю. Этот благородный друг счел необходимым написать заключительное слово в этой истории, засвидетельствовав, что Жак Казанова умер в своей постели, с простертыми к небу руками, как и положено достойному человеку и пророку, произнеся под конец следующие душеспасительные слова: «Великий Боже, и вы, свидетели моей смерти! Я жил, как философ, и умираю, как христианин!»

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Романический текст сам по себе содержит все необходимые части или не нуждается в них вовсе. Но надеюсь, мне простят те строки, которые я собираюсь теперь написать…

Дело в том, что я пережил с Казановой в своем роде любовную связь. Ведь не зря считалось, что этот соблазнитель умел очаровывать и мужчин. За изысканным автопортретом, изображенным в «Воспоминаниях», я обнаружил писателя тем более волнующего и глубокого, что сам он всегда считал себя, да и хотел выглядеть со стороны, развязным. Его истинное целомудрие особенно сильно проявляется в наиболее непристойных из описанных им сцен. И только ничтожный ум может счесть их автора легкомысленным или поверхностным, поскольку именно скромность обязывала его заменять усмешкой или забавным словечком какое-нибудь серьезное признание, подлинный смысл которого стал бы для нас в тягость. Казанова явился на эту землю лишь для того, чтобы радовать нас. Даже если он и хотел извлечь пользу из того счастья, что он дал какой-то женщине, или из забавы, которую подарил окружающим, или из тех шарлатанских проделок, при помощи которых морочил голову своим временным покровителям, он никогда не забывал при этом о своеобразной порядочности. Как и все авантюристы своего времени, Казанова уже сам по себе был красочным спектаклем, и за этот спектакль полагалось платить. Причем каждому в соответствии с его возможностями, ни больше и ни меньше. И каждый делал это с охотой, поскольку, благодаря очаровательному обманщику, можно было на какое-то время избавиться от приступов скуки и чрезмерной серьезности, которые рано или поздно случаются со всеми нами.