Блок № 2 - Нинни Хольмквист

И все же я сделала это. Я сошла с дорожки в мягкую траву и присела в полуметре от нее, стараясь не заслонить солнце.

В голове крутились слова Алисы: «Ты же не забыла, каково это — потерять друга ради ребенка?» Разумеется, я не забыла, каково это — чувствовать, когда с появлением ребенка ты из близкого друга в одно мгновение превращаешься в просто знакомую. Тебе больше не звонят и не пишут, ты больше не нужна. Не нужна, потому что с тобой не о чем поговорить: у тебя ведь нет детей. Я прекрасно помню, каково это — чувствовать себя отодвинутой на задний план. Поразительно, но мои друзья, заводившие детей, выражали страстное желание поддерживать со мной контакт, встречаться, ходить куда-то вместе. Но на встречах они смотрели сквозь меня, особенно когда дети были совсем маленькими. Причем это касалось только подруг. Друзья мужского пола, разумеется, тоже с головой погружались во весь тот хаос, который привносит в нашу жизнь младенец и который только усиливается со вторым и третьим ребенком, но женщины… женщины словно все время находились под наркотическим кайфом: они улыбались, кивали, хихикали, болтали, при этом оставаясь отстраненными, словно их мысли витали где-то далеко, совсем в другом месте. Впечатление было такое, словно они все свои силы, физические и моральные, тратили только на одно существо в мире — своего ребенка.

Мне всегда казалось, что это происходит осознанно. Что они осознанно отстраняются от людей, чтобы сосредоточить все свое внимание на беспомощном ребенке: ведь от этого зависит его выживание. Я всегда была убеждена в том, что это их собственный выбор. Теперь же, когда я сама ждала ребенка, заметила, как сильно изменилась: я начинала ощущать странную самодостаточность, и это толкало меня на мысли, что выбор здесь все-таки ни при чем. Не то чтобы друзья перестали что-то значить для меня, просто все мои чувства обострились, особенно обоняние и слух. Я стала чрезмерно чувствительной и сентиментальной, но одновременно меня перестали волновать радости и горести окружающих людей. Нет, я любила своих друзей — тех, кто еще у меня остался. Я любила их даже больше, чем раньше. Я радовалась тому, что у меня появились новые друзья, Горель и Матс, например, и была бесконечно благодарна Виви за то, что она была таким хорошим другом. Я скучала по Алисе и Лене, Эрике и Ване, Майкен и многим другим, кого я навсегда потеряла. И по Эльсе, которая лежала сейчас на траве, подложив руку под голову. Я скучала по ней так, что сердце готово было разорваться. Я с удовольствием встречалась с друзьями, слушала, что они говорили, смеялась, шутила. Но стоило нам расстаться, как я тут же снова погружалась в собственный мир, как автомобиль, прошедший мойку — чистый и блестящий, без единого прилипшего к капоту листочка. Это было очень странное ощущение: быть одновременно такой чувствительной и сентиментальной и такой отстраненной и холодной.

Заметив это, я задалась вопросом: не обусловлено ли мое состояние какими-то биологическими факторами? Может, это происходит на уровне примитивного инстинкта самки, которой и по сей день продолжает оставаться каждая женщина. Ведь как бы мы ни хотели, мы не можем стать матерями после определенного возраста, и это определяет все наше поведение.

Мне пришлось признать, что Эльса была права, и именно это я собиралась сообщить ей, когда она проснется. Едва подруга открыла глаза, как я сказала:

— Ты была права, Эльса. Я хожу, гордо выставив живот, как нужные курицы-наседки там, за пределами Блока.

Она села, откинула с лица волосы и сонно потерла глаза:

— Вот как?

— Но, — продолжила я, — это не имеет никакого отношения к желанию быть нужной обществу, или создать новый человеческий капитал, или быть такой, как все, поверь мне. Все дело здесь, — я показала на свой живот и потом на голову, — и здесь. Я ничего не могу с этим поделать. Это гормоны.

— Понимаю, — сказала Эльса. — Понимаю, что не могу этого понять. Может, лучше пойдем поплаваем вместо того, чтобы тут философствовать?

Не удержавшись, я расхохоталась. Поднялась, протянула Эльсе руку и помогла ей встать на ноги. Она подобрала книгу. Это оказался «Грозовой перевал» Эмилии Бронте. Мы свернули покрывало и рука об руку пошли к галерее. По дороге мы встретили Матса. Одетый в одни шорты и грубые ботинки, он рыхлил клумбу. В тележке рядом лежали саженцы, ждавшие своей очереди. В отдалении на скамейке я заметила Поттера в его обычных очках в черной оправе. Он ел яблоко и листал газету. Время было обеденное, люди сновали туда-сюда по террасе — к шведскому столу и обратно. Мы с Эльсой вышли на Атриумную дорожку и спустились на лифте в фитнес-центр.

Мы долго и неспешно плавали. Потом отправились в сауну. Я села рядом с дверью, то и дело приоткрывая ее, чтобы вдохнуть воздуха. Я никак не могла вспомнить: полезна или вредна баня беременным? Эльса легла на самую верхнюю полку. Мы почти не говорили, мы просто снова были вместе. Время от времени одна из нас поворачивалась и произносила что-то вроде: «Ты слышала, что тот или та участвует в том или том эксперименте?», или «Тот порвал с той, а та порвала с этим», или «А ты помнишь того парня в деревне, который делал то и то?» Когда настало время уходить и Эльса слезла с третьей полки, она сказала:

— Слушай, Доррит, помнишь, что мы обещали друг другу в самом начале?

Я помнила. Вскоре после смерти Майкен мы с Эльсой пообещали друг другу, что, когда кто-то из нас узнает, что ему выпала очередь сдать все органы, он сообщит все другому, и не только то, что это произойдет, но и когда это произойдет. Чтобы другому не пришлось искать по всему Блоку.

— Да, — сказала я и посмотрела на Эльсу, стоявшую передо мной. Ее тело, все покрытое теперь шрамами, блестело от пота. — Почему ты спрашиваешь?

— Это обещание еще в силе?

— Наверно, да, — сказала я, и сердце болезненно сжалось в груди. Только не говори, что это случилось, мысленно взмолилась я. Только не сейчас, только не когда мы снова стали друзьями, только не говори, что… Мой голос дрожал, когда я повторила: — Почему ты спрашиваешь?

— Бррр, — сказала Эльса, распахивая дверь, — я только хотела уточнить. Уточнить, что все в силе, что ты не возьмешь и не исчезнешь в один прекрасный день, не предупредив меня.

Не могу передать, какое облегчение я