Московские французы в 1812 году. От московского пожара до Березины - Софи Аскиноф

И вот в состоянии крайнего физического и психологического истощения наполеоновская армия наконец завершила свой тяжкий путь. Через десять дней после катастрофы на Березине она пришла в Вильну, в Литву, в страшный мороз, когда температура колебалась между – 20 °C и – 30 °C. Но остановка оказалась неожиданно короткой: всего два дня. Г-жа Фюзий вспоминала свой приезд в город в 23 часа. «Городские ворота были так запружены рвавшейся туда толпой, полагавшей, что она достигла земли обетованной, что нам стоило огромных трудов пробраться сквозь нее. Здесь погибли почти все московские французы, которые, борясь с холодом и голодом, не смогли войти в город198. Те же, кто выжили, так изменились и постарели, что шесть недель спустя я с трудом узнавала их». Сама она поселилась у графини Казаковской, но спала плохо. 29 ноября/10 декабря французы возобновили движение, предоставив русским грабить город и истреблять население, еще не покинувшее его. Г-жа Фюзий, свидетельница этих ужасов, думала лишь о том, как бы поскорее покинуть эти края вместе с маленькой девочкой, которая потеряла свою семью и которую она подобрала на дороге, с ней она делила свой последний кусок хлеба. «У меня ничего больше не было, никаких средств в этом разграбленном и заваленном трупами городе, где поляки смотрели на нас как на нежеланных гостей; мне посоветовали обратиться с прошением к императору Александру, чтобы он позволил мне выехать в Штутгарт». Действительно, там она родилась, там еe дядюшка исполнял в прошлом обязанности королевского губернатора. У нее там сохранились связи, и она в этом месте рассчитывала найти убежище. Наконец, она получила покровительство и рекомендации у самого фельдмаршала Кутузова. Благодаря ему она уехала в Санкт-Петербург вместе с одной польской дамой и со своей приемной дочерью. Там, «мне предлагали много мест компаньонки и гувернантки в лучших домах; предложили одно место чтицы: я уже служила в этом качестве у графини Строгановой в Москве. Это было вполне приличное и очень выгодное место. Мое искушение согласиться принять его было тем сильнее, что я очень люблю Россию, но моя семья страшно беспокоилась о моей судьбе, и ее следовало успокоить». В конце концов, она решила вернуться во Францию через Швецию и Германию, как она писала потом в своих «Мемуарах». «По моем возвращении во Францию мое маленькое состояние было полностью потеряно, как и мои надежды. Моя семья, так же, как и я, сильно пострадала от всех этих событий. […] Я положилась на Провидение, хранившее меня до сих пор, и вновь отправилась в дорогу. По приезде моем в Дрезден все приняли меня за пришельца с того света», – не без юмора рассказывала она. Спустя несколько месяцев она оказалась в Париже, оккупированном русскими войсками. Как писала она в завершение своего повествования, «после того как в течение целого года казаки преследовали меня, в Париже мне пришлось заключить с ними мир. Я могла гордиться тем, что видела две невероятные вещи: французов в Москве и русских в Париже».

Переправа через Березину 15 ноября 1812 года

Г-жа Фюзий не единственная, кто целым и невредимым добрался до Парижа в 1813 году. Аврора Бюрсе, директриса театральной труппы, в которую входила и г-жа Фюзий, также прибыла туда после долгих странствий. Несколько успокоившись, хотя российские приключения не прошли бесследно для ее психики, она опубликовала длинную поэму «Счастье посредственности». Размышляя в ней о жизни, счастье и скуке, она писала: «В дни счастья и благополучия я привыкла жить скромно и просто, сегодня я пожинаю плоды этого. Я все потеряла, такова моя судьба. От каких только несчастий не спасут меня умеренность, учение и уединение!»199 После тридцати лет, проведенных вдали от Франции, познав славу на европейских сценах, Аврора Бюрсе теперь довольствовалась малым. Кажется, что жизненные испытания ее даже возвысили.

Александр I в Вильно

А вот ее золовка, г-жа Лизелотта Домерг, провела еще несколько трудных месяцев на чужбине и без мужа. В Вильне она, после 52-дневного изнурительного похода, нашла несколько дней отдыха у одного немецкого ремесленника. Там она присутствовала при жутких сценах мести русских. «Спрятавшись за ставней, – рассказывала она, – несмотря на то что моему взгляду было открыто весьма ограниченное пространство, я увидела страшные вещи». Тем не менее ей удалось спастись от русских, выдав себя за немку, сестру хозяйки дома, благодаря великолепному знанию немецкого языка. Но она пережила страшный шок от того, что видела, и это неудивительно! 10/22 декабря в Вильну въехал царь Александр I. Вместе с еще одной француженкой она набралась храбрости напрямую обратиться к царю с прошением о покровительстве. Через двадцать четыре часа после этого демарша за обеими женщинами пришли. Но г-жа Домерг, у которой сдали нервы и иссякли силы, неожиданно заболела. Болезнь ее была очень серьезна: она бредила, и лишь после нескольких месяцев, проведенных в постели, к ней вернулись рассудок и здоровье. Наконец, весной она снова встала на ноги и готова была делать все, чтобы спасти свою жизнь. Она нашла работу и кров у местной прачки. Там она ждала новостей от мужа, на долю которого тоже выпали тяжелые испытания. Действительно, а что стало с заложниками, высланными Ростопчиным из Москвы в сентябре 1812 года?

Судьба сорока заложников

Пока наполеоновская армия на обратном пути во Францию сражалась с ужасами русской зимы, сорок заложников, высланных по приказу генерала Ростопчина, тоже переживали тяжкие испытания200. Оторванные от семьи, дома и работы, эти люди испытывали сильные физические, моральные и психологические страдания. С самого начала своего изгнания они не понимали, что с ними происходит. A. Домерг спрашивал себя: «Какие обстоятельства могли сделать необходимыми эти ночные вторжения в дома, эти превентивные аресты и преследования против стольких артистов, негоциантов и учителей, чтобы надо было сажать их в тюрьмы или высылать в сибирские пустыни? Набитые в сырое нездоровое помещение, мы на протяжении целых трех дней слушали рев толпы, собравшейся вокруг нашей ничем не защищенной тюрьмы. Затем нас под словесные оскорбления бросили в открытую барку и отправили в неизвестном направлении; нас отправляли к диким народам, нас, чьи интересы и привязанности, в некотором смысле, связаны были с существованием Москвы и процветанием России в целом! Как будто желания наши не были мирными! Как будто мы не должны были все потерять в случае войны… Брошенные на эту барку, во мраке, мы несколько мгновений пребывали в том состоянии оцепенения и страха, в которое нас повергло заявление генерала Ростопчина. Что с нами будет? Это коварное заявление, очевидно, скрывало ужасные замыслы. Какая божественная сила защитит наши семьи в наше отсутствие или в случае нашей смерти? Таковы были наши размышления».