Следы ведут в прошлое - Владимир Кайяк

— С самого утра.

— И весь день провели вдвоем?

— Конечно. Что тут удивительного? Мы друг дружке не надоедаем. Друг дружке в душу не лезем.

— Попрошу вас подробно, с начала до конца, рассказать, что вы делали на Пиекунских скалах в этот день.

— Извольте!

По-видимому, Сала все-таки учел наконец серьезность положения и стал рассказывать без излишних кривляний и вызывающих замечаний.

Сала и Расинь и до этого несколько раз ездили ловить рыбу к Пиекунским скалам. В субботу, двадцать пятого июня, они договорились, если будет хорошая погода, отправиться туда в воскресенье с утра. Встретились на автостанции и поехали. Вышли на остановке, ближайшей к Пиекунским скалам, дальше пошли пешком. Захватили с собой бутерброды, а водки не было. Половили рыбу, поболтали, вздремнули и все жалели — «для полного счастья не хватало ровно пол-литра», как выразился Сала. К вечеру рыболовам надоело торчать на одном месте, они отправились искать другое; по дороге случайно увидели Визму Кноппе и уговорили девушку стащить и принести им хоть бутылку водки. Кноппе, на радость им, принесла коньяк. Рыболовы со своей добычей двинулись по нижней тропинке. Никого там не встретили. К реке вышли прямо против того места, где нижняя тропинка соединяется с верхней. Забросили удочки, и тут как раз жажда стала невыносимой, они распили коньяк, а бутылку забросили в кусты. Потом им улыбнулось счастье — они поймали еще двух окуней и большую щуку. Стемнело. Они слышали на скалах ауканье и далекие восклицания, потом все стихло. Они тоже поехали в город, зашли к Вите Клейн, у нее нашлось еще что выпить. «Веселая вдова», как именовал ее Сала, изжарила рыбу, и они втроем пили, ели и веселились до рассвета. Потом Расинь остался там, а Сала пошел домой.

Под конец я спросил Салу, за что он возненавидел своего шурина. От ответа на этот вопрос Сала уклонился, сказал только: это длинная история, хотя ненависти своей не отрицал.

Домой я его, конечно, не отпустил. Сразу же допросил и Расиня. Расинь был мрачен, скупо отвечал на вопросы. И все-таки я уже мог свести концы с концами.

Показания Салы и Расиня не совпадали только в одном-единственном пункте, на первый взгляд маловажном. Но в этом пункте каждый из них упорно стоял на своем, и это заставило меня призадуматься. Почему Сала категорически отрицал то, что утверждал Расинь? Почему?

31

Этот вопрос все еще тревожил меня, когда я поздно вечером возвращался домой. Видя, что я чем-то подавлен и занят своими мыслями, Лапсинь заметил шутливым тоном, за которым я расслышал тревогу:

— Эх, жаль, что не изобрели еще вентилятор для мозгов! Я бы вам преподнес в подарок.

Я ответил такой же шуткой:

— Почему же мне? Или у меня от макушки уже пар идет? Пустяки, Лапсинь! Не настолько я трудолюбив, чтобы думать о работе да о работе. Так бывает только в плохих производственных романах. А сегодня, Лапсинь, особый случай. Ребус, настоящий ребус!

— Значит, до утра?

— До утра.

Я вошел в квартиру и сразу направился к телефону, решив звонить Айе.

Хотя окно и было открыто, я сразу уловил запах духов Айи. Конверт! На столе, на том месте, где Айя обычно оставляла мне записки, лежал конверт.

Я вскрыл его и прочел письмо... Ничего не понял. Машинально стал перечитывать:

«Берт!

Не хочу быть сентиментальной, надеюсь, и ты не будешь таким, это может только оттянуть, но не предотвратить неизбежное. У нас все возможности сделать друг друга несчастными и никаких возможностей — сделать счастливыми. Мы просто не подходим друг другу. Нам надо расстаться, и чем быстрее, тем лучше. Все это я уже сто раз обдумала и взвесила. Будь здоров, не сердись, попытаемся найти в других людях то, что мы напрасно искали друг в друге. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит. Как ты выразился однажды, я ухожу без возврата.

Искренне желаю тебе всего хорошего.

Я отложил письмо. Бессмысленно посмотрел вокруг. Снял — нет, рванул к себе телефонную трубку. Подержал в руке и медленно положил обратно. Пошел в кухню, зажег газ, поставил чайник, двигаясь все так же медленно и осторожно, словно все предметы вокруг меня были стеклянными, словно и я сам был стеклянный и мог разбиться от любого неосторожного движения.

32

Утром я первым долгом отправился в кабинет прокурора. Единственно, что мне было совершенно ясно, так это план дальнейших действий. Но согласится ли Старый Сом?

— Н-ну! — начал он, едва я появился в дверях, но, всмотревшись в меня, умолк и забарабанил пальцами по столу.

Я сообщил ему свои последние соображения и задуманный план. Старый Сом напряженно слушал. Когда я кончил, долго молчал, думал, затем кивнул, соглашаясь:

— Неплохо придумано... неплохо в том случае, если ваши выводы и соображения окажутся правильными. Чем черт не шутит! Действуйте!

Когда я уже отворял дверь, чтобы исчезнуть, Друва вдруг окликнул меня:

— Адамсон!

— Слушаю вас...

— Неофициально, Адамсон, именно так, н-неофициально и абсолютно между нами: у вас такая профессия, что даже в самые трудные минуты жизни... как бы ни были внутренне растрепаны... все же рекомендуется...

Он бросил на мои нечищеные и неаккуратно зашнурованные ботинки недвусмысленный взгляд.

Чувствуя себя миной, готовой взорваться, я все-таки покорно ответил:

— Извините!

33

Все было подготовлено для реализации моего замысла: в кабинете Друвы собраны люди, двадцать шестого июня находившиеся ближе к месту, где директора Зара столкнули со скалы. Те, кто на площадке среди скал любовался закатом: Янина Спроге, Айна Лусе, Юрис Зивтынь, Артур Цирулис, Ян Квесит и Айя. Вызвана была и Визма Кноппе, она вместе с Расинем, Салой, врачом Шварцем и двумя понятыми находилась в другом помещении.

Зазвонил телефон. Докладывал Лапсинь из квартиры Беллы Зар.

— Мы готовы, жду дальнейших указаний. Можем выезжать?

— Отлично, Лапсинь! Приезжайте! Как себя чувствует Белла Зар? Она не возражает?

— Нет. А впрочем... сами понимаете.

— Понимаю, Лапсинь, по крайней мере, мне кажется, что начинаю понимать.

Я положил трубку. Поднял голову, мои глаза встретились с глазами Айи. Почему она так смотрит на меня? Что скрывалось за этим взглядом? Любопытство, ненависть, страх, сожаление?.. Нет, что-то другое. Но что? Я не мог найти определение. Я был занят. Мне было не до того. В последние дни мысли об Айе преследовали меня только по ночам и когда я оставался один. На людях я обо всем забывал, был слишком занят, слишком торопился: дело об убийстве Зара близилось к завершению.

Шестерку, любовавшуюся тогда закатом, я попросил пройти во двор и сесть в машину. Затем велел шоферу трогать. Вслед за первой машиной последовала вторая с Визмой Кноппе, Расинем, Салой и понятыми.

К прокуратуре в мотоцикле с коляской подъехали Лапсинь и Белла Зар. Я поздоровался, сел позади Лапсиня. И тут же отправились в путь. Надо отдать должное Лапсиню, на сей раз он ехал медленно, аккуратно. Я сказал Белле:

— Мне искренно жаль, что не смогли вас избавить от этой поездки. Мы вынуждены кое-что уточнить.

— Не надо оправдываться. Любой другой на вашем месте поступил бы точно так же.

— Да, возможно, вы правы.

— Какая ужасная жара!

— Похоже, к вечеру будет гроза... Какой у вас оригинальный браслет. Никогда не видел такого... Наверно, ручной работы?

— Да. Это муж мне привез из Москвы. Давно уже. — Не дожидаясь остановки, Белла сняла массивный браслет и протянула мне.

— Опал, лунный камень, агаты. А эти лазурные?

— Бирюза. Все вместе несколько пестровато. Видимо, мастеру изменил вкус, думал, чем пестрее, тем лучше.

Я вернул Белле серебряный браслет, она надела его на запястье. Разговор не возобновлялся. Была вторая половина дня, тени удлинялись, но солнце еще сильнее припекало. Из дымки на южном небосклоне облака поднимали свои округлые макушки, но я надеялся, что нам удастся со всем покончить еще до того, как польет дождь.

На Пиекунских скалах было тихо и знойно. Ни малейшего ветерка. Машины мы оставили на том же месте, которое избрали для привала участники трагической вылазки за город двадцать шестого июня.

Мой замысел состоял в том, чтобы повторить развернувшиеся здесь события — произвести так называемый «следственный эксперимент» и тем самым проверить показания некоторых свидетелей. Тут были кое-какие неясности. Собранных нами людей ожидал мрачный спектакль, но тут я не мог ничего поделать.

Под скалой, на которую тогда взбиралась Визма Кноппе, мы остановились. Тем временем группа, любовавшаяся закатом, уже расположилась на площадке, где находилась в день смерти Зара.