Следы ведут в прошлое - Владимир Кайяк

Я набрал нужный номер телефона и затребовал все данные на Рейниса Салу и Хельмута Расиня, а также, если возможно, и их фотографии.

Когда я зашел в кабинет прокурора, он как раз строго внушал Кноппе, что она не имеет права разглашать разговор, происходивший в прокуратуре.

Бедняжка опять ревела, и ее крохотный платочек был ей в этом деле плохим помощником. Я предложил свой, и девушка, всхлипывая, прямо-таки вырвала его у меня из рук, громко высморкалась, вытерла лицо, попыталась улыбнуться и сказала:

— Спасибо, товарищ следователь, вы настоящий джентльмен, а? Ваш платок я дома выстираю, выглажу и, честное слово, верну вам.

После ухода Кноппе прокурор опять подпер ладонями подбородок:

— Н-ну! Рассказывайте, как же вы собираетесь вытащить из пруда хитрую щуку? Пока все идет гладко, пожалуй, даже чересчур гладко...

28

Лапсинь наконец попал в родную стихию. Мотоцикл, вырвавшись из Калниене, мчался по шоссе, мой гонщик показывал, на что он способен. На поворотах он не снижал скорости, с акробатической ловкостью кладя мотоцикл почти набок. На первом же повороте я чуть не вылетел из седла, трюк оказался для меня слишком неожиданным. Теперь я понял, почему Лапсинь при выезде советовал мне держаться покрепче.

Вспомнил я и кое-что другое: еще в начале нашего знакомства я заметил, что у Лапсиня все передние зубы металлические, и про себя подивился, почему это у молодого парня во рту протезы. Только теперь я смекнул, по какому случаю они ему достались.

Словно подслушав мои сомнения, Лапсинь крикнул через плечо:

— Не беспокойтесь, шеф, довезу вас в целости и сохранности! Только держитесь покрепче.

Я промолчал. Рассердился: не показывать же ему, что я боюсь... И все-таки я этому лихачу немножко не доверял.

Именно виражи доставляли Лапсиню наибольшее наслаждение: он старался заострить угол поворота до последней возможности... Мотоцикл вдруг кренился на бок. И в прыжке, изменив направление градусов на девяносто, летел вперед еще быстрее.

Попривыкнув к трюкам Лапсиня, я стал наблюдать их даже с интересом. Ничего не скажешь, чертовски рискованное мастерство, не только устрашающее, но и достойное восхищения.

Мы свернули с шоссе на пыльный белый проселок. По обе стороны открывались прекрасные виды, но сейчас мне было не до них: во-первых, я напряженно старался предугадать, какие еще штуки продемонстрирует дьявольский гонщик, во-вторых, мне слепил глаза синий шлем мотоциклиста. Этот круглый синий мяч невольно приковывал к себе взгляд.

Вокруг нас завивалось густое облако пыли. Мы побелели, как мучные мешки. На ухабах наша машина подскакивала так, будто мы сидели у черта на рогах. Вдобавок Лапсинь совершенно нагло обгонял все грузовые машины, не обращая внимания ни на какие правила и знаки. Ну погоди, парень, это я тебе когда-нибудь припомню. Невообразимо! Милиционер, не соблюдающий правил движения!

Невдалеке от нашей цели Лапсинь неожиданно бросил свой сатанинский экипаж вправо и вдруг круто остановил его в траве на расстоянии поменьше метра от обрывистого берега речушки. В момент остановки я, несмотря на все меры предосторожности, чуть-чуть не перелетел через голову Лапсиня и снова поклялся когда-нибудь припомнить это парню.

Лапсинь оскалил свои металлические зубы в счастливой улыбке и предложил мне с некоторым превосходством:

— Ополоснемся маленько, шеф, а то мы на людей не похожи. В таком виде нельзя показываться в обществе.

Мы спустились к речке. Вода была чистая, быстрая, холодная. Вытряхнув пыль из одежды и выкупавшись, мы немножко полежали в тени кустов, молча наблюдая за плывшими по небу облаками-парусами.

Мы проехали немного дальше к хутору. Он стоял на пригорке — большие, но старые, запущенные постройки, какие сейчас уже редко встретишь.

Я нарочно старался думать об окрестных хуторах, садах и обо всем, что с ними связано, иначе в любую свободную минуту меня одолевали все более горькие мысли насчет Айи и наших отношений. Эти мысли надо было гнать прочь, они действовали на нервы, делали меня мрачным и рассеянным.

Мы уговорились с Лапсинем: он останется ждать на опушке рощи, у которой мы остановились, я иду к хутору.

Давно не случалось мне бывать в таком тихом, забытом богом захолустье, вдали от городского шума и суетни. Здешние звуки, казалось, не нарушали тишины, напротив, от них она становилась еще более ощутимой: где-то сонно тявкнула собака... запел петух... замычала корова на выгоне...

Неподалеку от хутора я остановился. Во дворе стояли сельскохозяйственные машины, плуги и бороны. Около одной из косилок играли дети: двое мальчишек-сорванцов и две девочки с косичками. Та, что повыше, с бледным, еще не загоревшим на солнце личиком, была Инта, ради которой я забрался в эти края. С детьми разговаривала молодая женщина, местная учительница, которую Лапсинь попросил присутствовать при нашем разговоре. Она взяла Инту за руку и повела ее к реке. Как только они оказались вне поля зрения остальных детей, я вышел на тропинку и поздоровался с ними.

— Здравствуйте... А вы здесь как очутились? — прошептала девочка, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Судя по ее лицу она больше обрадовалась, чем удивилась.

— Где бы мы могли с тобой поговорить, чтобы никто нам не мешал?

— Пойдемте в рощу! — еще тише прошептала Инта и напустила на себя совсем таинственный вид: — Туда надо идти по этой тропинке — быстро-быстро...

Она шла рядом со мной на цыпочках, от излишней осторожности высоко подымая ноги, то и дело поглядывая на меня, и глаза у нее горели от любопытства и сознания серьезности происходящего. Инта беспрестанно спрашивала шепотом, даже не ожидая ответа:

— Когда вы приехали? Как вы меня разыскали? Вы долго ждали? Я вас сразу узнала! Но пойдемте пошибче, чтобы никто не догнал нас! Если станут искать... Да не станут, я часто убегаю одна на речку купаться.

Это была совсем другая девочка по сравнению с той, которую я видел в городе, которой мать запретила разговаривать с незнакомыми людьми. Да, уж, наверно, у Виты Клейн были причины для такого запрещения.

На опушке рощи, где мы уселись на ствол липы, поваленной бурей, Инта спросила озабоченно:

— А учительнице можно все слушать?

Я молча кивнул.

— Вы уже нашли того, который стрелял?

— Нет еще, но надеюсь, что вскоре нам это удастся. Ты можешь мне помочь. Да, да, не удивляйся, оттого я к тебе и приехал. Хочешь помочь мне?

— Ой! Хочу.

— Тогда ты должна правильно и подробно рассказать мне все, о чем я тебя спрошу. Договорились?

— Договорились!

Я показал ей фотографии Хельмута Расиня и Рейниса Сала, спросил:

— Узнаешь ты этих людей, видела их когда-нибудь?

— Да. А вы умеете хранить тайну? И не скажете никому, что я разговаривала с вами? Потому что мама...

— Я понимаю, но мне бы хотелось, чтобы ты никогда не боялась говорить правду. Значит, ты этих людей видела? У вас в доме?

— Да, много раз.

— Обоих вместе?

— Да. И по одиночке.

— Ты можешь вспомнить, когда они были у вас вместе?

— Да, но это было уже давно. Они наловили рыбы принесли маме, и были пьяные, и шумели. Потом мама жарила рыбу и мне тоже дала. Потом мама сказала, чтобы я шла спать. И я пошла спать, а они там пили водку.

— И ты никак не можешь вспомнить, когда это они принесли рыбу?

— Это было... Это было... Правильно, в воскресенье, потому что мама в тот день рано пришла домой... Правильно! В воскресенье, когда тот директор свалился со скалы, убился...

— Они пришли поздно вечером или днем?

— Поздно, было уже темно.

Я помолчал. Уже и так я узнал многое, сегодня все шло «даже чересчур гладко», как приговаривал иногда Старый Сом.

Инта потянула меня за рукав и сказала тихо:

— Я больше домой не вернусь. Я не хочу. Я лучше тут останусь. Или убегу совсем.

— Почему, Инта? Что это с тобой вдруг?

— Это не вдруг. Мне не нравится... что у нас дома все так...

Девочке было нелегко жаловаться на свою жизнь, на мать.

— Понимаю, — сказал я. — Понимаю, что тебе не нравится. Но что же ты будешь делать в деревне? Как же со школой? Ты хорошенько подумай. И разве мама позволит? Как ты оставишь ее одну? Она ведь тебя любит.

— Только иногда, — отозвалась Инта, пристально глядя на свои босые ноги. — Иногда, когда она... Я не знаю... Тогда она приносит конфеты и покупает мне ленты и... Я не сумею сказать.

— Могу себе представить... Хочешь послушать мой совет, Инта?

— Да.

— Я понимаю, тебе трудно живется. Но не надо убегать, слышишь? Надо что-то делать!

— А что же я могу сделать?

— Тебе надо подрасти! Кончить школу! Тогда многое сможешь.

После короткой паузы Инта спросила: