Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

— Вот, — сухо сказал он.

Она не сразу вошла, остановившись перед молодым человеком.

— Придите сказать мне, когда… все будет кончено, — с улыбкой попросила она.

Но взгляд Томаса остался ледяным.

— Нет, — сказал он. — Я не стану подниматься к мавру. Это вертеп Сатаны и его медицина — святотатство. Церковь запрещает проливать кровь.

— Ваш хозяин, однако, не противится этому.

— Мой хозяин?

Бледные губы молодого Торквемады изогнулись в непередаваемо презрительном выражении.

— У меня нет другого хозяина, кроме Бога. Скоро я смогу ему служить. Да воздается за милость его! И я забуду это жилище Сатаны!

Раздраженная торжественным тоном и фанатизмом, довольно странным для такого молодого человека, Катрин, без сомнения, призвала бы его к большему уважению, когда вдруг неожиданно она увидела медленно подходившего монаха в черном одеянии. Его монашеский балахон подвязывала веревка с узлами, охватывая костлявое тело, а седые волосы были подрезаны короной, охватывая на голове широкую бритую часть посередине. В монахе на первый взгляд не было ничего необычного, если бы не черная повязка, наложенная на один глаз. Но по мере того как он подходил, Катрин чувствовала, как холодела кровь, а в голове бешено замелькали мысли. Внезапно из горла Катрин вырвался испуганный крик, и на глазах изумленного Томаса она устремилась к себе в комнату и с силой хлопнула дверью, притянув ее к себе со всей силы, в то время как другой рукой она схватилась за шею, стараясь содрать с нее воротник, который вдруг стал ее душить. Под выбритой тонзурой и черной повязкой монаха, который, выйдя из темной части галереи, подходил к ней, она увидела лицо Гарэна де Брази…

Катрин думала, что вот-вот сойдет с ума. Все исчезло: время, день, место. Перед ней внезапна возник образ, доводивший ее до безумия. Она забыла, стерла из своей памяти кошмары прошлого.

Ноги подкосились, и она рухнула на пол у двери, обхватив голову обеими руками. Прошлое возникло из темных глубин, горькое, как разлившаяся желчь. Вот она увидела Гарэна в тюрьме, в цепях, с колодками на ногах. Она вновь услышала, как он умолял дать ему яду, который позволил бы избежать унижения, не видеть, как его с позором потащат на казнь. Она слышала также голос Абу-аль-Хайра, шептавшего, отдавая ей смертельное вино: «Он заснет… и не проснется!» Потом она увидела саму себя на следующий день: серое дождливое утро, она смотрит на улицу, прижавшись к стеклу. Образы возникали очень быстро и четко, как линии под резцом: озлобленная толпа, большие лошади грязно-белого цвета, запряженные в позорную решетку, лужи серой воды и красная атлетическая фигура палача, несшего на плече голое тело неподвижного человека. «Он мертвый!»— сказала тогда Сара. И как же было, хотя бы на миг, усомниться в этом? Катрин словно снова все видела перед собой; на красных плитах этой странной комнаты большую белую куклу — труп, да еще отвердевший так, что сомневаться не приходилось. Конечно, это был труп Гарэна, она же видела, как его повесили на позорной решетке и как он ужасно трясся на неровной мостовой. Тогда… кто же тот, только что явившийся ей в галерее, тот, у кого было лицо Гарэна, его черная повязка? Разве могло статься, что казначей Бургундии не умер, смог каким-то невероятным чудом избежать своей участи? Нет же! Это было невозможно! Даже если Абу-аль-Хайр дал ему только сильное снотворное вместо яда, ведь от этого тело осужденного не избежало виселицы. Мертвый или живой, Гарэн был все-таки повешен. Сара, Эрменгарда, да весь город Дижон его видел… кроме самок Катрин. Неужели она так растерялась, что стала сомневаться в себе, своих собственных ощущениях? Действительно ли тело Гарэна она видела, когда его увозили к месту казни? В тот день она была в таком смятении! Может быть, залитые слезами глаза обманули? Но тогда зачем же друзья, все окружавшие ее люди лгали, если заметили что-то подозрительное? Неужели видимость была настолько правдоподобной, что весь город обманулся?

Мысль, жестокая как клинок, пронзила ее. Гарэн жив, если это был он, если именно его она заметила только что в облачении монаха. Тогда ее замужество с Арно превращалось в ничто, ее обвинят в том, что у нее два мужа, а Мишель, ее малыш Мишель, окажется бастардом!

Собрав все свое мужество и волю, она отбросила ужасную мысль. Нет, она этого не хотела. Это невозможно. О Господи, судьба не могла уготовить такого! Она только страдала, живя с Гарэном. Он дал ей пышную и роскошную, но унизительную жизнь, возврата к которой не было.

— Я схожу с ума! — произнесла она громко. Но тут с нее спала пелена безумия. И немедленно вернулась подвижность. Катрин встала. Ей захотелось бежать, сейчас же уйти из этого замка, в котором бродили тени, опять очутиться на выжженной солнцем дороге, ведущей ее к Арно. Живой или мертвый, человек или бесплотный призрак, Гарэн не может войти в ее жизнь. Он умер, и пусть остается мертвым и впредь. И чтобы, паче чаяния, ее здесь не узнали, нужно отсюда бежать. Она обернулась к двери, захотела ее открыть.

— Мадам! — произнес за ее спиной женский голос.

Она стремительно обернулась назад. В глубине комнаты, у окна, украшенного колонками, две молодые служанки, стоя на коленях перед раскрытым и доверху полным большим сундуком, вынимали из него блестящие, переливающиеся шелка и бросали их на красные плиты пола. В панике и в смятении Катрин даже не заметила их, ворвавшись в комнату. Она протерла глаза и возвратилась к действительности. Нет… бежать было невозможно. А Готье? Ее друг Готье… Она же не может его оставить! Рыдание сдавило ей горло и вырвалось наружу слабым стоном. Неужели она так и останется узницей своего собственного сердца, тех пут, которые она сама же создавала вокруг него, привязываясь то к одним, то к другим людям?

Смущенная тем, что ее застали в момент слабости и смятения, она машинально ответила на робкие улыбки служанок, предлагавших на выбор золотую или серебряную парчу, гладкий или цветистый атлас или нежный бархат — все это были платья скончавшейся сестры архиепископа. Обе девушки подошли и, взяв ее за руку, подвели к низкому табурету, усадили, потом без уговоров принялись раздевать. Катрин, не возражая, отдалась воле их рук, думая о другом, без всякого труда вновь обретая привычки прежней жизни, когда долгими часами она предавалась заботам слуг, которыми руководила Сара.

Вспомнив о ней, Катрин поняла всю глубину своего одиночества.