Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Азольский Анатолий

— Вы говорите серьезные и правильные вещи, — тихо сказал уполномоченный, внимательно разглядывая Штарке. — Вы действительно начали кое-что понимать. Ваша просьба будет выполнена! — Он взял листок бумаги, исписанный почерком Штарке, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака. — Я обещаю вам сделать это в ближайшие полчаса.

— Очень хорошо, — облегченно вздохнул Штарке. — Потому что мой старый нюх подсказывает мне кое-что… Благодарю вас, господин уполномоченный…

И, пожав руку, протянутую ему через стол, Штарке круто повернулся и выбежал из кабинета.

Днем он поспал несколько часов в сквере. Ему ни о чем не хотелось думать. К вечеру устал и забрел в кафе. Он не чувствовал вкуса еды. Он выпил стаканчик коньяку, и ноги перестали дрожать. Он попробовал припомнить свою жизнь, вся она состояла из непрерывной цепи усилий, всегда превышающих обыкновенные человеческие способности.

«Да, здорово я старался… — с удивлением подумал Штарке. — Вот если бы знать раньше. Если бы я с самого начала жил ради того, чтобы сохранить этот веселый, светлый мир, в котором так много тепла и молодости! На что ушли мои годы?»

— Что-нибудь еще, господин? — нетерпеливо спросила официантка.

— Нет, благодарю вас… — устало сказал Штарке, расплатился и вышел.

Теплый прозрачный вечер, наполненный огнями, звуками и людьми, встретил его за дверями кафе.

Штарке остановился, раздумывая, куда бы ему пойти. Домой нельзя. За всю свою невыносимую жизнь Этель заслужила право легко пережить его смерть. Уходя, генерал ничего не сказал, но Штарке понимал, что в ближайшие часы его убьют. Если он скроется, он подвергнет опасности семью. Теперь надо как-то прожить эти несколько часов. Пойти к друзьям? Их у него никогда не было. Да и зачем тащить за собой к людям хвост, который, вероятно, с утра волочится за ним? Он ни разу не проверил, следят ли за ним, потому что это теперь его не интересовало.

Покончить с собой? В самом деле, почему бы нет?

И вдруг Штарке понял, что не может покончить с собой.

Он отчетливо понял, что у него никогда не хватит храбрости это сделать. Последние обрывки романтических иллюзий слетели с сознания Гейнце Штарке. Какая там романтика! Что, разве так уж интересно было жить страшной жизнью получеловека, полуинструмента? Он боялся, что его убьют, оттого и выжимал из своего мозга и тела все, что мог. Единственные годы, когда он работал без страха, это были годы войны, потому что он работал для народа, для простых людей мира, но потом пришла болезнь, и все кончилось. А ведь он прожил такую долгую жизнь и так много…

— Одну минуту!

Штарке не успел закончить мысль. Его остановил невысокий, плотный человек, чем-то напоминающий боксера. На нем был новый костюм, покрытый сальными пятнами, левое плечо чуть приподнималось. За ним стоял еще один, худой и тонкий, очень молодой. «Слишком молодой для таких дел», — подумал Штарке, опознав в этих людях свою судьбу.

— Ну, давай здесь, пока близко нет людей! — сказал молодой. Лицо у него было синее от дешевой пудры, глаза, помутневшие от волнения, никак не могли взять в фокус лицо Штарке.

— Скорее! — повторил молодой.

— А может, это не он! — возразил тот, что постарше. — Слушай, тебя зовут Гейнце Штарке?

— Да, это я! — устало сказал Штарке, равнодушно глядя на оранжевый круг света вокруг фонаря.

— Тогда пойдем! — сказал тот, что постарше, и первым двинулся к развалинам, прикрытым щитом для афиш. — Он не будет пищать! — сказал он деловито молодому. — Он уже готов. По глазам видно.

Они вошли в тень, и Штарке с отчаянием подумал, что не может уцепиться за какую-либо мысль или чувство, чтоб продержаться на них эти несколько последних мгновений. В голову лезла всякая ерунда о том, на какие деньги живет сейчас Крюгер и что лето в этом году раннее и теплое.

— Скорее! — просительно сказал молодой.

Через несколько минут они вышли из развалин — молодой и тот, что постарше, и вступили в полосу света.

— Чего ты дергаешься? — сказал раздраженно старший. — Разве мы кончили старика? Люди постарше да поумнее нас решили, что он отжил! Ты откуда пришел к шефу?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Я член организации юных защитников Германии… — борясь с ознобом, сказал молодой. — А ты?

— Ну, я — другое дело! — уклончиво сказал старший. — Я… — он запнулся и выругался.

Они молча дошли до угла, и старший сказал:

— Я пойду доложу шефу, а ты свободен… юный защитник! — повторил он и сплюнул под ноги парню.

За углом был вход в ресторан, и они, едва разойдясь, сейчас же потерялись в толпе.

Поздно вечером Смирнов докладывал генералу.

Генерал был новым начальником, недавно назначенным в Комитет Госбезопасности. Смирнов никак не мог привыкнуть к его молодости и, докладывая, с интересом поглядывал на него. Тридцать пять лет, две золотые звезды, полученные в мирное время, лицо, тронутое загаром…

В свои пятьдесят лет Смирнов полностью ощущал тяжесть порученного ему труда. Вопреки ожиданиям эта тяжесть с годами возрастала. Прочитывая или выслушивая донесения, Смирнов уже невольно в первую очередь вдумывался не в самый факт, а мысленно прикидывал объем дела, прослеживал уязвимые места, и именно полнота опыта, сразу раскрывающая все трудности, мешала подчас рискнуть там, где требовался риск, побуждала медлить…

Вот почему его не назначили к повышению. На должность, которую он, казалось, имел все основания занять, прибыл веселый и вежливый молодой генерал.

Смирнов понимал, что начальство рассудило правильно, и не чувствовал обиды. И эта способность быть объективным даже в таком щекотливом для себя случае заставляла полковника особенно ощущать свой возраст.

— У меня не было никаких данных! — говорил Смирнов. — Подумал — вдруг Цванцик сталкивался с Гореллом? Ведь мотался по свету! Я поехал к нему в тюрьму, поговорил, оказалось — сталкивался! Однажды, — продолжал Смирнов рассказывать по своим записям, — связной Цванцика, артист варьете Лайхтер, сообщил, что с ним желает встретиться некое высокое лицо, судя по описанию, — Горелл. Встреча произошла днем в саду духовной семинарии, в Кракове, восемь месяцев тому назад. По словам Цванцика, «лицо» предложило ему осуществить диверсию на строительстве Дворца культуры в Варшаве. Цванцик категорически отказался.

— Врет! — откликнулся генерал. — Просто струсил.

— Я именно так и расценил этот момент! — согласился Смирнов. — Дальше. Через неделю Цванцик и Лайхтер при очередной встрече напились, и Лайхтер стал осуждать Цванцика за трусость, за то, что он не сумел понравиться «лицу». Сказал, что эта встреча могла решить карьеру Цванцика. Потом он принялся хвастаться своей осведомленностью. Выложил ему известную «концепцию» о «центре и бассейнах». Заявил, что разведывательные органы теперь переключаются на террор и диверсию…

— Это мы знаем! — хмуро перебил генерал. — Всегда занимались убийствами и диверсиями, что ж тут «переходить»?

— Лайхтер утверждал, что все это ему изложил некий Стефен Горелл, являющийся крупным разведчиком…

— Они все сейчас об этом болтают! — сказал генерал. — Я вчера в одном материале встретил фразочку: «В мире больше нет неясных вопросов. Есть только неотложные дела». Так вот, Герасим Николаевич, надо действовать! — сказал генерал, закрывая папку и откладывая ее. — Дальше тянуть опасно. У меня сложилось впечатление, что затея с диверсией на строительстве Дворца культуры в Варшаве — трюк! Если бы Горелл действительно планировал диверсию, он раскрыл бы задачу Цванцику только в самой Варшаве. Горелл зачем-то знакомился с Цванциком и попробовал его реакцию на предполагаемую диверсию. Вообще, Герасим Николаевич, вы обратили внимание на то, что Горелл все время интересуется «кадрами»?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Да, я думаю об этом, — кивнул Смирнов.

— Нет, в самом деле! — оживился генерал. — Возьмем его деятельность в Сосновске! Чем он занимался в гестапо? Явно искал и подбирал каких-то людей! И, мне кажется, не разведчиков! Нам бы с вами хребетик ему нащупать, сразу станет легче. Нет, смотрите, как получается! Деятельность в Сосновске — кадры. Где его встретил Крюгер? У Харта, — по сообщению Штарке. А мы-то знаем, что Харт до сих пор продает информацию о европейских деятелях науки. Значит, опять вопрос кадров? Встреча с Цванциком, опять знакомство, проверка — все тот же интерес к кадрам!