Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

— Простите… Нужно… простить. Мне было больно… О! Так больно… Ализия… Я ее любил. Я же мог любить…

Последние его слова нельзя было понять. Слабая искорка жизни, которую зажгло вино в этом обескровленном теле, быстро угасла. Жербер побледнел, и казалось, что черты его как — то съежились, сжались.

— Это конец! — прошептал Жосс.

И это был действительно конец. Белесые губы двигались без всякого звука. Катрин почувствовала, что изможденное тело деревенело у нее на коленях в последнем спазме агонии. Потом с губ слетело слово: «Бог!..»

Слово было только вздохом, и вздох этот был последним. Глаза закрылись навсегда. Катрин опустила тело вниз, вытерла мокрые глаза и посмотрела на Ганса. У него был вид каменного изваяния.

— Где его хоронить?

— Монахи Хоспиталь-дель-Реи займутся им. Мы и его положим в повозку.

Совместными усилиями Жосс и Ганс унесли мокрый труп, заботливо обернув его в дырявый плащ паломника. Его положили на камни, которые прикрывали Готье. А тот, все так же завернутый в грубую холстину и обложенный соломой, лежал без движения. Он спал под действием прописанного Гансом мака с вином. Ганс щелкнул кнутом.

— К счастью, дорога не длинная, — произнес он хриплым голосом.

И на самом деле, прошло всего несколько минут, и вот уже возникли белые стены и квадратная башня мощного монастыря ордена цистерцианцев в которых виднелись только две двери.

— Лас Хуельгас… — прошептал Ганс. — Самый благородный монастырь в Испании. Его очень давно основали король Альфонс VIII и королева Альенора Английская для дочерей из семей высокой знати. Здесь также есть кладбище для покойников из благородных семей. Но, говорят, теперь это высокое предназначение монастыря слегка забыли.

Действительно, к великому удивлению Катрин, из окон доносились звуки музыки. Оркестр из скрипок, лютней и арф ничего не имел общего с религиозным песнопением. Под такой аккомпанемент свежий женский голос пел песнь любви прерываемую то и дело смешками. Небо стало ярко-голубого цвета, и солнечный яркий свет придал этому странному монастырю веселый вид.

— Что это все значит? — спросила пораженная Катрин.

— А то, что монахинь этого Лас Хуельгаса отбирают по красоте и склонности к любви, а не из соображений их знатности и набожности, — ответил Ганс с сарказмом в голосе. — Ведь король Хуан художник, он очень любит музыку, и вместе с коннетаблем, который очень неравнодушен к дамам, они здесь частые гости… и весьма приятно проводят здесь время. К тому же мы вовсе не сюда везем покойника и камни, а к старым монахам Хоспиталь-дель-Реи, которые, впрочем, довольно плохо мирятся с этим благоухающим соседством.

Старинный монашеский приют возвышался немного поодаль и был не такой изысканно — изящный, как первый встретившийся им монастырь. Камни этого сурового дома Божьего осыпались и во многих местах угрожали вот-вот рухнуть. Паломники, направлявшиеся в Сантьяго-да-Ком — постелу, не останавливались здесь, предпочитая идти прямо в Бургос, в монастырь Санто — Лесмес. И Хоспиталь-дель-Реи медленно погружался в забвение.

— Ремонт, который я должен там произвести, уже просто нельзя откладывать, — заметил Ганс. — Ну, вот мы к на месте!

Он направил повозку через вход под башней, ведший прямо во внутренний двор, и уже старый брат привратник направлялся к ним с благожелательной улыбкой на пергаментном лице.

— Мэтр Ганс! — воскликнул он. — Воистину Господь посылает вас, ведь колокольня нашей часовни угрожает каждую минуту пасть нам на голову. Как вовремя вы приехали. Пойду предупрежу преподобного аббата.

Пока он семенил через двор, заросший бурьяном, Катрин медленно сползла с повозки.

Когда часом позже Катрин с Жоссом выезжали из Хоспиталь-дель-Реи, настроение у них, несмотря на удачный побег, было довольно мрачное.

Смерть Жербера еще давила душу молодой женщины. Она считала себя виновной в этой смерти. Кроме того, се очень беспокоило состояние здоровья Готье…

После того как Ганс посовещался с аббатом, длинная фигура, завернутая в грубую холстину, была снята с повозки и положена на скамью. Нормандец пробудился от забвения после выпитых маковых зерен, открыл глаза, даже вытаращил их, но у него сразу начался странный припадок. Тело его одеревенело, а челюсти сильно сжались, да так, что зубы заскрежетали. Потом внезапно гигант скатился со скамьи и скрючился на земле в сильных конвульсиях. Наконец он впал в оцепенение, а на губах выступила белая пена. Ужаснувшись, Катрин отступила к самой стене и прилипла к ней, словно надеялась войти в нее. Ганс и Жосс, нахмурив брови, смотрели на происходившее, аббат поспешно перекрестился и исчез. Отсутствие его длилось недолго. Почти тут же он вернулся с полным ведром воды, которую одним махом вылил на раненого. За ним просеменил монашек, держа огромное кадило, распространявшее густой и удушливый дым.

Ганс не успел помешать аббату облить холодной водой несчастного Готье. Но постарался немедленно успокоить гнев святого человека, чьи яростные гримасы не оставляли сомнений: он думал, что в больного вселился дьявол и что его нужно немедленно выдворить из святого убежища. Ганс бросил на Катрин удрученный взгляд.

— Нужно теперь уже уезжать. Вам дадут небольшую повозку. Аббат считает, что в него вселился дьявол… Большего я не могу для вас сделать.

— Может, и впрямь в него вселился дьявол? с испугом спросила Катрин.

Тогда Жосс неожиданно взялся ее наставлять:

— Древние римляне называли эту болезнь «священной». Они-то думали, что в человека, больного конвульсиями, вселяется Бог. Но раньше я знал одного мавританского врача, который утверждал, что в подобном случае речь идет только о болезни.

— Вы знали мавританского врача? — удивился Ганс. — Где же?

Худощавое коричневое лицо Жосса внезапно покраснело.

— О! — произнес он бесшабашно. — Я же много попутешествовал…

Он не хотел распространяться, и Катрин знала почему, В один прекрасный день, когда на него нашел стих особого откровения, Жосс рассказал ей, что его постигла неудача и что ему пришлось два года жизни провести на галере у варваров. Оттуда и происходили его неожиданные познания.

— Мавританский врач? — задумчиво произнес Ганс. Обернув почти успокоившегося Готье в холстину и перенеся его в повозку, которую один из братьев привез во двор, Ганс и двое его новых друзей стали прощаться. Перед расставанием Ганс рассказал, что он слышал в Бургосе о странном севильском архиепископе Алонсо де Фонсека. Любящий пышность, рьяный коллекционер драгоценных камней и страстный любитель алхимии, дон Алонсо держал в своем замке — крепости Кока крайне причудливый двор, при котором астрологов и алхимиков было значительно больше, чем служителей церкви. Самым большим чудом архиепископского двора, как рассказывали, был мавританский врач, широко образованный и невероятно умелый.

— Когда близкие люди коннетабля